Ростислав Тункин – ПОСТ 17 (страница 3)

Макаров, заглянув через плечо, прочёл последнюю строку и ничего не сказал. Он никогда не комментировал журнал — ни вслух, ни взглядом, — и Карелин был ему за это благодарен так же молча, как и за многое другое.

Малков и Хафизов приехали в пять двадцать на дежурной «буханке», которую Хафизов где-то добыл, не дожидаясь машины из парка. Малков вошёл первым — тонкий, с мокрыми после умывания волосами и с той почти подростковой поспешностью движений, от которой его в двадцать шесть лет не избавили ни контракт, ни сержантские лычки, — и сразу, ещё не расстегнув куртку, спросил, можно ли посмотреть запись. Не распечатку. Запись.

Хафизов остался в дверях. Он был на шесть лет старше Малкова, шире в плечах и спокойнее во всём, включая манеру стоять: стоял он так, будто в любую минуту может уйти, но никуда не собирается. Ключи от машины он держал в кулаке.

— Ты ел? — спросил он Малкову в спину.

— Потом.

— Потом будет пять часов дороги.

Малков, не ответив, сел на стул, который освободила ему Ершова, и попросил вывести исходную запись приёма — не декодированный текст, а сигнал как есть. Ершова вывела. Некоторое время он молча смотрел на экран, потом попросил рядом пакет телеметрии за три пятнадцать и пакет за три тридцать и положил все три записи рядом, как кладут рядом образцы почерка.

— Передатчик один, — сказал он наконец. — Узел. Это я проверил. — Он поморщился и поправился, как всегда поправлялся, когда слово выходило больше, чем факт: — Не проверил. Сравнил по записи. Проверю, когда буду рядом с ним.

— А формат? — спросил Карелин.

— Формат терминала, такие выдают на выезды инженерам. У Белова был такой, я сам помогал его настраивать перед погрузкой. — Малков коснулся пальцем экрана там, где начинался служебный заголовок. — Скорость низкая, старый стандарт проводного входа, поэтому и сорок семь секунд. Для этой линии нормально. Если бы кто-то вставлял текст в эфир прямо у узла, ему незачем было бы так медленно.

— Значит, пришло по проводу.

— Значит, узел принял это как проводной вход, — сказал Малков и, кажется, сам удивился, насколько точно повторил Ершову. Ершова чуть заметно улыбнулась в монитор. — Что было на другом конце, я отсюда не скажу. Человек с терминалом, терминал на таймере, что-то третье. Задержку можно было бы посчитать, если бы я знал длину линии. А длины я не знаю, потому что линии по документам нет.

Хафизов из дверей сказал:

— Машины я посмотрю сам. Обе. Никита, возьми у меня в бардачке бутерброды, я их всё равно не съем.

Малков кивнул, не оборачиваясь, и, конечно, никуда не пошёл. Хафизов постоял ещё секунду, посмотрел на его затылок с выражением человека, который давно знает, чем кончаются такие кивки, и вышел. Через минуту на лестнице хлопнула дверь, а ещё через несколько минут из-под окна донёсся звук открываемого капота.

Реутов позвонил в пять сорок, на мобильный, с дороги; за его голосом стоял ровный шум трассы, и время от времени в нём щёлкал поворотник.

— Антон Сергеевич, доброе утро. Я бы просил предусмотреть в укладке место под один ящик. Закрытый, около сорока килограммов.

Они не разговаривали два года — с того совещания, на котором Карелину удалось отменить одно удобное решение Реутова, — и Реутов начал так, будто никакого совещания не было. Карелин подумал, что это, пожалуй, правильно, и ответил тем же тоном.

— Что в ящике?

— Средства, необходимые для работы по линии программы. Я бы не хотел по открытой связи…

— Скажите то, что можно.

Пауза. Поворотник щёлкнул несколько раз и затих.

— Защищённые носители. Печати. Второй экземпляр актов. Аппаратура для отправки фиксированного сообщения по нашему каналу. Это всё.

— Решим на погрузке.

— Я бы считал важным, чтобы ящик…

— Решим на погрузке, — повторил Карелин и, сам того не заметив, сказал это ровно так же учтиво, как говорил Реутов.

Когда он отключился, Макаров, слышавший весь разговор, потому что стоял в метре, сказал:

— «Я бы просил». Сорок кило в сослагательном наклонении.

— Он везёт акты.

— Я слышал, что он везёт. Я говорю, как он их везёт.

В коридоре, где они на минуту остались одни, Макаров подошёл к окну. Внизу, в свете фар, Хафизов стоял над открытым капотом первой машины, а кто-то из парка держал ему фонарь — неправильно, слишком высоко, и Хафизов, не оборачиваясь, поправлял его руку.

— Документы на округ ты в пятницу сдаёшь? — спросил Макаров.

— Сдам после.

— После чего?

Карелин не ответил. Полгода Макаров при каждом удобном случае объяснял ему, что окружной штаб — не отдых, а та же служба, только без людей, за которых отвечаешь лично, и что сам он, Макаров, туда за ним не пойдёт, даже если позовут, а звать его, кстати, никто не собирается. Сейчас он ничего этого повторять не стал. Посмотрел ещё немного на Хафизова и сказал только:

— Перчатки вторые возьми. У тебя одни, и те худые.

В пять сорок пять станция приняла очередной пакет. Ершова отметила его в журнале тем же ровным почерком, что и всё остальное за ночь:

«05:45. Узел 17-Р. ВХ-1. Телеметрия насосной. Норма».

Карелин, уже в куртке, задержался у её стола. Ответа на запрос о линиях не было и не могло быть до восьми; Ткачук обещал передать его на первом же сеансе. На экране против первого входа стояли давление, уровень и ток — те же цифры, что и неделю, и месяц назад, если верить таблице. Против второго входа стояла ровная черта.

— Допишите, — сказал он. — Второй вход: сигнала нет.

Ершова подняла на него глаза.

— Это и так видно, товарищ капитан.

— Допишите, пожалуйста, — повторил он тем же тоном, и Макаров у двери посмотрел на него внимательнее, чем смотрел всю ночь: Карелин становился чрезмерно вежлив, когда уставал, а день ещё даже не начинался.

Ершова дописала. Ниже, через пятнадцать минут, она сделала точно такую же запись, а потом ещё одну, и ещё, — но к тому времени колонна уже вытягивалась из парка на дорогу к хребту, и в узле связи, кроме неё, никого не осталось.

Глава 2. «Две машины»

Под длинным навесом в парке, где в обычные дни стояли машины второй роты, укладка лежала на бетоне так, как её разложили по ведомости: двенадцать личных комплектов вдоль стены, напротив — общий груз двумя рядами, и под каждым рядом мелом на бетоне выведено «А» и «Б». Ведомость составили шестнадцать дней назад, для тех трёх суток готовности, и тогда Карелин подписал её без колебаний: масса сходилась с запасом почти в двести килограммов на машину, а Макаров, пересчитавший всё дважды, не нашёл, к чему придраться.

Придраться пришлось теперь, когда открыли задние двери «Тигров» и начали грузить. Масса оказалась не единственным, что надо было считать. Кейс робота не вставал под полку и лёг поперёк прохода; складные носилки помещались только вдоль левого борта, и тогда к медицинскому ящику, поставленному по ведомости в глубину, нельзя было подобраться, не вынув сначала воду; а воду — девяносто литров в герметичных ёмкостях, которые предстояло первыми нести внутрь, — по той же ведомости положили на самый низ, под ящики с патронами, потому что она тяжёлая и так было правильно для центра тяжести и совершенно неправильно для всего остального.

— По весу укладывали, — сказал Макаров, глядя в раскрытую корму «А» так, как смотрят в чужой шкаф, где всё лежит аккуратно и ничего нельзя найти. — А надо по тому, что первым понадобится. Выгружай.

Выгружали втроём: Макаров, Дронов и Крот, которому всё равно предстояло вести «А» и который хотел знать, что у него за спиной. Дронов работал молча и быстро, с той сердитой сосредоточенностью, с какой хорошие хозяйки перемывают за гостями посуду. Укладку он любил больше, чем стрельбу, и не скрывал этого; на выездах его рюкзак можно было открыть в темноте и наощупь достать из него что угодно, а чужие рюкзаки, собранные «как попало», вызывали у него почти физическое неудобство. Когда Макаров распорядился переложить часть пулемётных коробок из «А» в «Б», Дронов выпрямился.

— Пулемёт в одной машине, ленты в другой.

— Половина лент. Встанет одна машина — у тебя хоть что-то останется.

— Встанет одна машина — я с пулемётом буду в ней, а ленты будут в двух километрах. — Дронов поднял коробку, взвесил её в руке, будто впервые. — Восемьсот штук в коробках — это двадцать пять кило. Мои четыреста на мне. Кто потащит остальное, если «Б» останется внизу?

— Ты и потащишь, — сказал Макаров. — Двести сюда, двести в «Б», четыреста под тобой. Поделили.

Дронов ещё секунду держал коробку, потом поставил её туда, куда показали, и выровнял по краю соседней, чтобы стояла ровно. Спор на этом кончился: Дронов ворчал всегда конкретно, о килограммах и сантиметрах, и, получив ответ про килограммы, переставал.

Реутов приехал в половине седьмого на служебной машине с областными номерами и привёз ящик сам. Серый металлический ящик с двумя ручками, с пломбами на обоих замках, — он поставил его на бетон у меловой «Б», выпрямился, придерживая поясницу, и только после этого поздоровался. Ему было сорок, он был выше Карелина на полголовы и носил полевую форму так, как носят её люди, которые надевают её не каждый день: всё было застёгнуто, подогнано и чуть-чуть неудобно.

Макаров посмотрел на ящик, на Реутова и снова на ящик.

— Открываем, раскладываем по рюкзакам, железо оставляем здесь. Минус шесть кило тары.