Ростислав Левгеров – Зови меня Лео. Том II (страница 7)
Местные охотно поедают это едово, покрошив в суп кукурузу и закусывая бутербродами с колбасой и сыром. И делают это, следует признать, неряшливо.
Народу собралось немало и среди них отсутствует, по понятным причинам, Коба. В основном мужики. Из баб только я, хозяйка по имени Марира – важная и надоедливая матрона, ее дочь Катрин – пухлая розовощекая стеснительная девица, и всё. Остальные, включая жену Гурка, ту самую, которую он, по его же словам, поколачивает, – хмурую худощавую хромоногую женщину – прислуживают нам.
Замечаю, что прекрасная часть селения косится на меня с интересом, но и недоверием в том числе. Типа, что за кобыла такая? Воительница? Да неужели? С каких это пор у нас бабы не просто начали махать мечом, да еще и чудищ уничтожать? Колдовство, не иначе. Глядишь, и на мужиков морок напустит. Надо бы за ней присматривать, а то, кто его знает!
И пока, значит, все бухают, жрут, рыгают, простите, пердят (по ходу, тут такое в норме), веселятся, чествуют друг дружку, хлопая деревянными кружками о стол, расплескивая бражку и проливая ее не только на бороду, но и на пузо, госпожа Марира, полагая себя дамой искушенной и весьма сведущей во всех женских тонкостях, начинает:
– Позволь, милочка, дать тебе пару советов?
– Позволяю, – отвечаю, с подозрением принюхиваясь к мутной тошнотке, кою здесь величаво именуют ульвексиром, то бишь волчьим эликсиром. Понятен ход мысли – раз село зовется Волчьей Глоткой, то и пойло тоже волчье.
По мне, так слишком громкое название для обычной сивухи.
– Послушай меня внимательно, – приосанившись, говорит Марира, – тебе бы надо привести себя в порядок.
– А что со мной не так?
– Святые угодники, ты еще спрашиваешь? Лео, дорогая, не скрою, ты мне понравилась. Но, учитывая с кем ты якшаешься…
– Якшаюсь?
– Не перебивай, пожалуйста. Дай договорить. Итак, милая моя, ты должна сменить свое одеяние на более приличествующее девушке в детородном возрасте. – Марира с гордостью указывает на аляповатый сарафан дочери, застегнутый на все пуговки. Вплоть до подбородка. И чепчик на голове – все в лучших традициях пуританского общества, где женщин закутывают с ног до головы, а мужики делают что хотят. Дочь краснеет еще пуще. – Пойдем, переоденемся, я наряжу тебя, как полагается, и представлю самым знатным нашим сельчанам…
Отцепляю свое запястье от ее цепкой хватки. Пальцы у матроны мозолистые, грубые.
– Уважаемая госпожа Марира, – начинаю я осторожно, чтоб в очередной раз не сболтнуть ничего лишнего. – Я признательна вам за заботу, но позвольте мне…
– Ничего не хочу слышать! – перебивает она меня. В который раз, интересно? – Ты одета неприлично, скажу я тебе! Посмотри-ка, посмотри – одета в мужские портки – ужас! ужас! Да и манеры твои, голубушка, оставляют желать лучшего. А твои спутники? О! О! Глаза бы мои не видели!
– А что не так в моих спутниках?
– Ты еще спрашиваешь? Не видишь, что ли? Они же, с позволения сказать, отпетые головорезы! Причем, оба. Ты только глянь на них: один уже напился до чертиков, вон, уже и на драки потянуло… Ну как дети малые, в самом деле!
Это она о Чоше, который действительно немного перебрал. Как всегда, бывает в таких случаях, надо помериться силушкой. Противостоять ему вызвался тот самый толстяк, получивший смачный слэм между ног. Толстяк тоже пошатывается.
– …а другой вообще… – продолжает назойливая супруга шультейка, уже начавшего клевать носом.
– Вообще что? – интересуюсь я, раздумывая, как бы избавиться от нее.
– Бесстыдник, вот кто.
К сожалению, ульвексир и на Пегого подействовал не лучшим образом. Он откровенно пожирает глазами Катрин и что-то нашептывает ей на ухо. Катрин, само собой разумеется, смущается, пугается, краснеет и умоляюще поглядывает на родительницу. Настоящая курица без мозгов, честное слово. Улавливаю Пеговы словечки: «герцог», «инкогнито», «Алоизио», «тайная миссия». Что-то новенькое. Вот же подлец, решил хозяйскую дочь охмурить. Хорошо, что у нее мамаша такая зануда, надеюсь, кровинушку не проморгает и в обиду «отпетому головорезу» не даст.
Между тем означенная мамаша – между прочим, тоже подшофе, – продолжает без передыха донимать меня:
– Вот, гляди-ка, – она указывает на дедуса с испитым лицом, – достойный спутник для тебя, милочка.
– Он же старый! И безобразный!
– Зато богатый, обходительный, заботливый. Вдовец – с месяц назад злыдни, которых наши ребята – с твоей, конечно, помощью, – сегодня… экхм… так доблестно победили, так вот, те злыдни, к сожалению, загрызли его дорогую Аннутку. С тех пор он один и так страдает, бедненький, так страдает. Ты была бы ему хорошей парой, дорогуша.
Богатый, обходительный и заботливый вдовец, икнув, втыкает унылую физию в тарелку с супом.
– Действительно, какой милашка, – язвлю я. – И так страдает, так страдает!
– Ну, раз тебе хочется помоложе, – не обратив внимания на колкость, продолжает Марира, снова вцепившись в меня своей клешней. – Вот, один из моих младшеньких, Гусма. Хороший мальчик, но…
Гусма сосредоточенно ковыряется в носу, вытирая сопли о штаны.
– Дурачок? – подсказываю я.
Марира раздраженно хмыкает.
– Тогда вот, – она глазами указывает на потного скуфа со всклокоченной бородой, в которой, как я полагаю, запутались не только хлебные крошки, но и кое-какая живность.
– Вы смеетесь, что ли?
– А что такого? Курт очень добрый. Очень добрый, просто душка. Он будет тебе ноги целовать… Облобызает каждый пальчик…
Фу!
– Не сомневаюсь в этом, – отвечаю я, содрогнувшись от одной только мысли о том, как добрый Курт будет слюнявить мои ножки.
– В общем, лапушка, я понимаю, ты устала, – говорит она чуть погодя. – Ты отдохни, поспи – я уже приготовила тебе покои, а завтра мы поговорим, подберем тебе подходящую пару. У нас найдется достойные мужи, ты будешь в надежных руках. Будешь верной женой, будешь за лошадьми ухаживать, детушек рожать, хозяйство вести… Станешь порядочной дамой и занятие свое сомнительное оставишь. Непорядок это – щеголять в таких срамных одеждах пред всем честным народом, да еще и с мечом. Нет, нет, милая моя Лео, ты сейчас же бросишь это занятие, а уж я о тебе позабочусь…
Я ухватываюсь за предложение поспать и откланявшись, ретируюсь. Пока готовились к пиршеству, я уже успела вымыться – в кадке, на заднем дворе, среди шмыгающих туда-сюда кошек, собак, кур и гусей, – одежду мою почистили, так что можно просто завалиться набок.
Устала немного. Устроившись на кроватке, думаю, вот же приставучая манда, эта госпожа Марира. Хотя, в этом мире, полном предрассудков, такая как я, выше ее понимания. Выйти замуж, нарожать прыщавых отпрысков, убить свою молодость, стоя за плитой и стесывая ладони о грязные трусиля муженька с двумя извилинами в мозгу, у которого вся романтика сводится к скоротечному пьяному половому акту темной ночью – сунул на пару секунд удава в щель и вынул, спустив яд.
Нет, такое счастье не по мне. Как проснусь, надаю оплеух паршивцам, чтобы неповадно было впредь бухать сверх меры, берем обещанных лошадок, выбираем оружьице, и прочь отсюда!
С этими мыслями и засыпаю. Местные еще долго шумели. Кто с кем-то сцепился. Крики, ругань, возня. Куры кудахчут, кто-то что-то ломает. Посмеявшись, поворачиваюсь на другой бок, забываюсь счастливым крепким сном.
Кажется, только заснула, а уже светает. Так неохота вставать. Поворачиваюсь на другой бочок, намереваясь еще подремать часок, как слышу назойливый стук в дверь.
Марира, точно она. Стоит, душнила, кряхтит. Так и знала – в покое не оставит. Воложа даже жалко.
– Да? – сонно отзываюсь я.
Входит. Вид – крайне недовольный.
– Одевайся, – холодно говорит она, глядя в окно.
– Который час? Рано еще!
– Одевайся, милочка, разговор есть, – повторяет она, разворачивается и уходит. – Мы ждем тебя внизу. Во дворе.
– Что-то случилось? – спрашиваю я, но супруга шультейка уходит с оскорбленным видом. – Значит, правда что-то случилось, – говорю сама себе, натягивая штаны. – Ладно, посмотрим.
Внизу, в вестибюле сидит и ревет, размазывая сопли по лицу, растрепанная Катрин с одной лишь изрядно помятой сорочке. Мамаша, сложив руки на груди, недовольно смотрит на дочь.
А во дворе, в окружении доброго десятка вооруженных людей, перед Воложем с Гурком стоят на коленях побитые мои, как говорил шультейк, верные рыцари.
У Чоша разбиты губы, на груди, плечах – гематомы, глаз заплыл, у Пегого на теле следы от плетки. Оба уткнули взгляды в землю, на меня не смотрят.
Так вот откуда шум. Это было не веселье, а нечто иное.
– Что случилось? – спрашивая, чувствуя, как у меня стремительно портится настроение.
– Что случилось? – чуть не взвизгивает Волож. – Ты знаешь, что устроили твои дружки, Лео?
– Что? – мрачно интересуюсь я.
– Этот, – шультейк указывает на здоровяка, – устроил настоящее побоище! Ему и так не сиделось, то с одним поборолся, то с другим, а когда, наконец, его кое-как утихомирили, когда уж мы подумали, что всё, заснул молодчик, так он вскочил, схватил дрын и давай все крушить! Весь сарай разнес! Но ему того показалось мало, он начал курятник ломать – куры разбежались, но большинство он, словно бес какой, убил. Так и приговаривал – умрите, дескать, кровопивцы! Хвать по курёнку – птица вшмятку, а он давай рычать и плеваться!
Чош с виноватым видом глядит на меня и снова опускает голову.