Ростислав Левгеров – Зови меня Лео. Том II (страница 10)
– То самое.
– То самое? Ты о чем, Руди? А это еще кто такие? Что за рожи? Откуда ты их привел? Я говорил тебе, что ты дурак, Руди? Когда-нибудь твоя беспечность нас погубит, так и знай!
– Да что ж ты такой тупой, а? – не выдерживаю я. – Тебе, кретину, сказано – объявление подлинное, и я – тоже подлинная. Чего тебе еще надо? И как ты с ним тут уживаешься? – обращаюсь я уже к Руди.
Он пожимает плечами и усмехается.
– Хорошо, – погладив лысину, говорит Бурк. – Она – рыжая. Пусть остается. А эти кто такие? Гони их…
– Я сейчас тебя выгоню, старый ты недоумок! – негодую я. – Это моя дружина! Ты же не думал, что я попрусь черт знает куда одна?
Бурк опять таращится на меня.
– У него совсем плохо с головой? – шепотом интересуется у Руди Пегий.
– Временами.
– Дай нам погреться и валим дальше, – прошу его я, и, не дожидаясь разрешения, сажусь на лавку, с наслаждением протягивая окоченевшие пальцы к печке.
– Располагайтесь, – бросает Руди. – А на него не обращайте внимание.
Легко сказать. Бурк то и дело принимается поминать по матушке нерадивого дрочияна Андрика, после чего предлагает гнать всех взашей. Поэтому надолго мы там не задерживаемся, и оттаяв, попив кипяточку, идем дальше.
Пурга меж тем немного стихает, небо очищается. Закатное солнышко расцвечивает этот угрюмый край в ярко-красные цвета. Приободряемся. Кроме Чоша. Здоровяк хранит молчание, всем своим видом показывая, что всё плохо.
Минуем еще один кордон. Сказала бы, что там охрана посерьезнее, но не могу. В хате стоит такой спиртной духан, что хоть топор вешай. Охрана – пять молодчиков – дрыхнет. Разумеется, пьяные, какие же еще.
Один их них, каким-то чудом уловив оглохшим от чрезмерных возлияний ухом шум, вскакивает, с него слетают штаны, обнажая полускрытый за курчавостями шланг, бедолага пытается натянуть штаны обратно, но тут его взгляд падает на нашу суровую красотку. Кривая улыбка озаряет его грязную морду, штаны снова падают. Негодник берет агрегат в руки и начинает прямо при всех наяривать, натурально пуская на Тельгу слюни.
В ответ Тельга совершенно невозмутимо проводит короткий и быстрый удар. Бац по носу – наповал. Остальные, несмотря на грохот, поднявшийся от падающего тела, никак не реагируют.
– Поздравляю с первым боевым бубном, девк, – улыбаюсь я. – Удачно. Дай пять!
Хлопаемся ладошками. Руди опять усмехается.
– Как у вас интересно, – говорю я. – И люди такие занимательные.
– Какие есть, – лаконично отзывается он.
– Что-то много онанистов на один квадратный метр. Андрик, плюс этот, – киваю на нокаутированного чувака.
– Кого много?
– Письки свои у вас мужики любят трогать, вот что.
– Не без этого.
– Стыд и срам!
– Всем плевать.
Руди нравится мне все больше.
Так, и здесь делать нечего. Спустя часок, уже затемно, достигаем, наконец, искомой Коротьи. Это большая деревня – средоточие хаотично расставленных шатров, неказистых самодельных палаток, шалашей и нескольких более-менее добротно скроенных изб посередине. Коротья оккупировала все склоны, подступившись прямо к замерзшему одноименному озеру. Подходы к поселению огорожены частоколом. Всюду – огни, и несмотря на мороз и ночь, иногда встречаются люди. По большей части бандитской наружности. Непохоже, что улицы патрулируют, ибо абсолютно все бухие чуть ли не вусмерть. Едва на ногах стоят. Поутру, думаю, парочка замерзших насмерть отыщется.
На нас мало обращают внимание. Руди ведет нас к самому большому дому. Уже издалека мы слышим скрипучий надоедливый голос. Орет старуха.
Руди останавливается, прислушивается.
– Вон туда! – отдавая нам объявление, указывает он на выкрашенную в красный цвет дверь. – Скажете, что вы пришли к коменданту.
Сказавши это, Руди несколько поспешно, как нам показалось, уходит.
Старуха никак не уймется. Аж с хрипом. С надрывом. Интересно, кем она приходится коменданту? Матерью? Бешеная, право слово.
Стучимся. Ответа нет. Еще разок, на этот раз посильнее – крики смолкают. Слышу топот, разговоры, вопросы, переругивания. Шлепки – кому-то досталось несколько оплеух. Наверняка бабка дала кому-нибудь затрещину. Вскоре дверь открывает седовласый высоченный слуга. Вытаскивает из кармана окуляр, протирает его пальцем, приставляет к глазу, смотрит.
– Вам кого? – строго спрашивает он. – Вы кто?
– Меня зовут Лео, – отвечаю я, снимая шапку. – Я по объявлению к коменданту.
Слуга с минуту разглядывает меня, периодически протирая окуляр пальцами. Разглядывает моих спутников.
– А это кто?
– Друзья и соратники.
– Я думал, вы одна придете, госпожа Лео.
– Одной, мил человек, только в уборную идти. Да и то с оговорками. Ты пустишь нас, или как? Знаешь, как надоело нам зады морозить?
– Что ж, проходите, садитесь. Ожидайте.
Изнутри дом похож на корчму – прилавок, бутылки и сосуды с напитками, столы, лавки. Усаживаемся за столом поближе к очагу.
Немного времени спустя к нам подходит… нет, скорее суетливо подбегает престранная старушенция – горбатая карга с единственным кривым здоровенным зубом, одетая как цыганка – разноцветная юбка, измочаленная рубаха, меховая курточка, грязный алый платок, повязанный на пиратский манер на голове. Давно не мытые волосы безобразно выкрашены в черный цвет, брови так же безвкусно подведены не иначе как углем, дряблые уши с оттянутыми мочками украшают здоровенные серьги из почерневшего от времени серебра, пальцы унизаны золотыми кольцами.
И главное – на боку сабля, за поясом – две здоровенные пушки. Дорогие с виду.
За ней следует тот слуга с моноклем.
Бабка, согнувшись, осматривает нас, часто-часто моргая и постоянно облизывая губы остреньким язычком.
– Так-так-так! – хлопнув по столу своей клешней, громко говорит она. Кем бы она ни была, надо привыкнуть к ее манере – уж очень голосистая бабуля. И эта бабуля, нагло спихнув в сторону Пегого, садится напротив меня. – Вот она ты какая, дрянь ты эдакая, вот ты какая, манда крашенная, курва кучерявая! Ха-ха-ха!
Ее смех – это нечто необыкновенное. Она скорее воет, нежели смеется.
– С кем имею честь? – дождавшись окончания этого крайне неприятного гогота, спрашиваю я.
– Чего? – приставив ладонь к уху, переспрашивает карга. – Чего ты там пищишь, дорогая? Ну-ка, не стесняйся, повысь голосок, а то я уже глуховата стала!
– Ты кто такая, старая? – наклонившись к ней, повторяю я вопрос.
– Я-то? Вы видали, олухи? Она еще спрашивает, кто я такая! Погодите-ка! – говорит Козья, глядя на слугу. – А ты чего встал, дурень? Неси ядь и питие неси, да поживее! И выпить, выпить обязательно! Надо же попотчевать гостей, раз приперлись среди ночи, подлецы эдакие! Поднимай Васальгу, неча ей дрыхнуть, ленивой скотинке! Пущай жопу свою жирную подымает! Отрастила сраку, потаскушка мелкая! Пусть жаркое разогревает! Живее, живее, пес! Одна нога здесь, другая, мать твою, там!
С этими словами бабка достает пистолет и нажимает курок. Вхолостую. Потом еще – снова осечка.
– Что за рвань такая! – ревет она. – Почему не стреляет?
– Вот сюда надо вставить ключ и покрутить, – подсказываю я. – Пружинка заводится, нажимаете на крючок, порох воспламеняется – бам! Всё просто.
Бабка смотрит на меня.
– Умная что ль? – недовольно глядя на меня, интересуется она.
– Не то слово, – не моргнув глазом, отвечаю я. – Ума – палата.
– Тогда что ты скажешь на это, – говорит она, заводит пружину и приставляет ствол к моему лбу. Замечаю, что делает она это весьма сноровисто и даже профессионально. – Что ты на это скажешь, «умная-разумная» дрянь?
Но я выхватываю у нее пистолет и спустя секунду пушка уже утыкается в ее морщинистый лобешник. Пегий тем временем ловко вытаскивает у нее другой пистолет.
– Ты меня уже утомила, бабуля, – говорю я. – Хватит паясничать, лучше позови коменданта. Как его там? Цугелла? Зови сюда Цугеллу. Мы по объявлению. Вот этому. – Кладу на стол бумагу.
Бабка расплывается в улыбке.
– Теперь я убедилась, что это ты и есть, милочка, – говорит она. – Опусти пистолет, пожалуйста. Я же шучу! Позволь представиться – меня зовут Козья. Козья Цугелла – это я, дорогуша! В народе – бешеная яга Козья. Я и есть комендант. Хха-ха-ха-а-а! Сейчас, детки, погодите-ка, я свистну Баггом!