Ростислав Левгеров – Зови меня Лео. Том II (страница 1)
Ростислав Левгеров
Зови меня Лео. Том II
Глава 1. Залечь на дно в Дун Карраге
«В это чудное – несмотря на основательную стужу – утро, знаменующее собой самый разгар зимы, в это упоительное утро, буквально перенасыщенное ощущением чего-то такого волнующего, навевающего мысли о празднике и чистом помыслами начинаниями; утро, когда разлившийся в воздухе мороз так озорно покалывает щеки крохотными иголочками, заставляя и двигаться быстрее, и поплотнее запахивать теплые одежды, и едва слышно браниться, но не со зла (ведь уют теплого ночного очага, исходящая парком ключевая водица с щепоткой добрых трав в согревающей ладошки кружке, да истекающий жиром окорок так свежи в воспоминьях!); утро, когда снег, до боли в глазах блестящий от восходящего солнца, уже озарившего хрустально чистый небосклон необыкновенного лазоревого цвета, обманчиво ласково похрустывает под сапогами, предательски умиротворенно вспушается; когда неутомимый ветер срывает с величественных гор поземку, что волшебно искрится на холодных и пронзительных лучах, и напрасно треплет вековые сосны, с некоторым сожалением роняющие наметенные за ночь шапки; когда долгая ночь, теряя накопленную тьму, уходит, и тени, постепенно укорачиваясь…»
– Это что за фигня? – спрашиваю я у писарчука.
Джанкарло обиженно вытягивается, губы трясутся. Кажется – вот-вот разревется. Надо же, задела чувствительную струнку. Ведь он у нас в душе поэт! Вон и c Лисом спелись – дни и ночи напролет проводят, беседуя о поэтах, философах, художниках и прочих бумагомараках. Только двух тунеядцев нам тут и не хватает! От их премудрых речей уже зубы сводит. Эх, сюда бы мою бабку, из прошлой, никогда не существовавшей жизни – она бы этим умникам показала бы, почем фунт лиха! В топку эту макулатуру, говорила она в таких случаях. Выбьем зубы тем, кто превращает слово в мусор! Пусть шепелявят, пусть слюной исходят, точно бездомные псы!
Разумеется, писарчуку я ничего такого не говорю. Ни к чему обижать моего горе-летописца. Велик риск сломать его хрупкую душевную организацию.
Справедливости ради стоит заметить, что писарчук выказывает недюжинную эрудицию. Переигрывает нашего штатного менестреля по всем фронтам, да и стишки этнойца поскладнее Георговых – это уловило даже не раз битое ухо Чоша, далекого от этой темы настолько, насколько это возможно.
Стишки поскладнее, конечно, но поражены единственной болезнью, которая меня раздражает – чрезмерной вычурностью. Джанкарло – маньерист до мозга костей. Вот и с его «летописью» та же беда.
– Я спрашиваю, Джанни, – повторяю вопрос, тыча пальцем в бумагу, – что это такое?
– Это, госпожа Лео, – гордо отвечает он, – легенда о ведьмачке Лео, или повесть о невероятных приключениях принцессы света, защитницы сирых, убогих и обездоленных, оплота добра и справедливости. Как вы и просили.
– Да это же невозможно читать! Я и первое предложение до конца не осилила. К тому же почерк у тебя тот еще! Можно обойтись без этих твоих завитушек и прочей ерунды?
– Я вознамерился, с вашего благословения и одобрения, милостивая госпожа, начертать возвышенный эпос о славных подвигах вашей светлости. Как вы и просили, смею заметить. И приступил ко сему со всею страстию и неутомимостию, на кою только способен, ваша светлость!
– Ой, вот только не надо!
– Простите, не надо чего?
– Не надо меня титуловать, сколько раз просила! Какая я тебе, к чертям собачьим, светлость!
– Но, ваша светлость, как я могу… – начинает он растеряно. – Да ведь вы же… Ведь я со всем почтением к вам, моя благородная властительница. И притом, вы совершенно точно знатных кровей – у меня на этот счет глаз наметан. Я бы титуловал вас иначе, но уступая вашим настойчивым…
– Да черт с тобой, называй как хочешь! – машу я рукой.
После своего спасения писарчук в отдельных местах был невыносим.
Мы его нашли с месяц назад, ослабевшего от холода и голода, одичавшего. И заросшего черной бородищей. Он и без того выглядел чудно – помните усищи метелкой, бороду веером? А после страданий Джанкарло превратился, ни много ни мало, в лешего. Я чуть не прихлопнула его, приняв за одного из зомбаков, в изобилии расплодившихся в последнее время.
Оказалось, что наш высокоученый этнойец дал деру сразу, как только почуял неладное. Это произошло еще до моего заключения в тюрьме приснопамятного Блуда. Хитер бобер! Чуйка у прощелыги что надо!
Захотел вернуться на родину, даже прибился к какому-то обозу, отсыпав хозяевам половину сбережений, но по дороге на обоз напали разбойники, клутжи по-здешнему, разграбили его, народ поубивали, а писарчука взяли с собой в качестве повара. Дело в том, что этнойцы повсеместно славились как превосходные повара. Но к Джанкарло это не относилось. Соусы у него были пересолены, жаркое либо сырое, либо подгорелое. Поэтому его собрались повесить, но не повесили, так как на клутжей вовремя напали «чудища невиданные, ужасные и свирепые до умопомрачения, крови жаждущие». Под шумок писарчук смылся и далее с переменным успехом шатался по лесам и горам, ожидая «неминучей смерти». С переменным, потому что одно время он отсиживался у какого-то глухого и полуслепого деда на чердаке, без зазрения совести пользуясь его запасами, а когда незваного квартиранта прогнали односельчане, питался кореньями и мхом, ночуя на деревьях – в пещерах водились звери и очень часто «порченные».
На дереве мы его и нашли, жалобно завывавшего, словно чудо-юдо лесное.
Словом, бедолага натерпелся вдоволь. Для восстановления ему понадобился почти месяц. Зато после этого я стала царицей, Чош, Пегий, Дастур и Куль – рыцарями-паладинами, Лис – менестрелем, Сандра с Тельгой – придворными дамами. Хоть разумом наш герой воскрес, но восстановление шло медленно. Особенно это касается меня, красивой. Хорошо хоть после «величественной владычицы», «вашего величества», «благороднейшей королевы» и «божественного ангела, спустившегося с небесных чертогов» я опустилась до простой и незамысловатой «светлости».
А еще его всячески коробило одно слово – Лео. Леонида, Леонесса, Леопольдина, Леотта, Леандра – какие только варианты писарчук не предлагал, чтобы приличествующим образом удлинить мое имя, как и полагает высокородной даме, и навсегда избавиться от неприличного обрубка, приставшего ко мне, словно банный лист. Иные были очень даже ничего; какие всякий раз наводили на размышления: а всё ли с ним в порядке? а некоторые единственно пробивали народ на ржаку, например: Леониссия ван Стуро-руро-Цириополь, герцогиня Монтаниадо делла Пинетья. Как вам?
Не вполне оправившийся от потрясений Джанкарло выдавал иногда отменные перлы.
Но я упрямая и не сдаюсь. Я – Лео. И всё.
– Ладно, – смягчаюсь. – Покажи, что ли, что ты там накарябал об убиенных нами монстрах.
Так-так, посмотрим. Латинизмы, громоздкие обороты, академичный стиль. Что ж, бестиарий выглядит более-менее уместно. Отдам ему на растерзание этот жанр литературы – описание местной фауны. Благо, тут есть где развернуться, уж поверьте. Да и не помешает некоторая систематизация, ведь я же заделалась ведьмачкой. А что за ведьмачка, ни шиша не смыслящая в монстрах? Нужно классифицировать, и тут Джанкарлов литературный талант как раз к месту. Да и душеньку отведет парнишка.
– Хорошо. Пусть будет так.
– Но мемуары, ваша светлость… – позволив себе скупую улыбку, говорит Джанкарло. – Как ваш летописец…
– Мемуары оставлю себе, – отрезаю я.
– При всем уважении, милостивая госпожа Лео, ваш стиль, как бы выразиться помягче…
– Говори, говори, не бойся.
– Это больше похоже на гавканье. Все эти словечки; неприличные выражения; странные остроты; короткие и грубые, как удар в челюсть, предложения… Это не мемуары героини наших дней. Это – ругань, пошлая и низменная, недостойная как вашего ума, так и вашей красоты. Тут нет изящества, нет тонкости, нет возвышенных чувств. Кто это будет читать? Смею предположить, что потомки, если, конечно, они смогут когда-нибудь ознакомиться с вашими воспоминаниями и приобщиться, так сказать, к великим деяниям, будут однозначно шокированы.
– Всё сказал?
– Прошу прощения, ваша светлость, если задел ваши чувства. Я был бестактен, но вместе с тем выражал свое искренне мнение, как и подобает верному слуге…
– О своих приключениях я напишу сама. И точка.
– Но вы же сами говорили, что вам некогда.
– Тогда их напишет Георг.
– Георг? – вскидывается Джанкарло. – Но…
– Что «но»?
– Я промолчу, с вашего позволения.
– Вот и порешили, – ставлю точку со злорадной усмешкой. – О моих подвигах напишет Георг.
– Вы совершаете ошибку, госпожа Лео.
Пожимаю плечами.
– Все мы ошибаемся.
– Смею вас заверить, я сделал бы это не в пример лучше.
– Я уже убедилась в этом. Чего моргаешь? Давай-ка я зачитаю тебе что-нибудь из твоего эпика. О, а тут и далеко ходить не надо. Вот первый же отрывок: «у входа в пещеру, чуть левее каменного выступа, похожего на уродливо вытянутую губу, наводящего на мысли о покрытом мхом сказочном великане из сочинений знаменитого дона Прокопо Ла… Ле… Лесбийского… нет, Ластбрийского, самом известном и особо почитаемом ученике Кастора Мудабва… Мудраба… Муда…» тьфу ты! К дьяволу его! Так, где я остановилась? А, вот! Короче, там «…росла ель, по виду старая, с морщинистой узловатой и покоробленной корой, по которой в изобилии расползлась синевато-серая парша…» бла-бла-бла… «…нижние ветви, дугообразно изгибаясь, тянули свои обнаженные члены…» – однако! – «…к свету, столь скупому в этом тенистом мрачном месте…»