Росс Розенберг – Любовь или зависимость? Почему предрасположенность к нездоровым отношениям передается через поколения и как это остановить (страница 8)

Каждый раз, когда я или мои братья и сестра интересовались ее самочувствием, моя мама уклонялась от ответа и спрашивала, проведывали ли мы «нашего отца» и просила позаботиться о нем. Она также беспокоилась о своих любимых собаках, так как знала, что мой отец вряд ли хорошо заботится о них. Если кто-то спрашивал, нужно ли ей что-то, она категорически настаивала, чтобы ничего не приносили. Если она не могла переубедить человека, то просила корзину фруктов, так как знала, что медсестрам и персоналу больницы это понравится. Однажды мама призналась мне в своем убеждении, что, если она будет дарить медсестрам маленькие сувениры, они будут лучше о ней заботиться.

Самый грустный пример, который я могу вспомнить, это ситуация, когда мы с Коррел попросили у мамы разрешения организовать небольшую свадебную церемонию в ее палате. Зная, что мама не доживет до того, чтобы увидеть нашу свадьбу в декабре, мы хотели разделить этот особый момент нашей жизни с ней. Неудивительно, что она решительно отказала, настаивая на том, что будет «эгоистично» отбирать у нас этот особенный день. Никакие слова и уговоры не могли изменить ее мнение.

Рак моей матери также заставил проявиться патологический нарциссизм моего отца в худшем свете. Он часто отказывался навещать ее в больнице, потому что это его расстраивало или вызывало чувство дискомфорта. Для него было практически невозможно сесть рядом с ней и утешить ее, когда она умирала дома. Когда он говорил со своими детьми о ее неминуемой смерти, предметом разговора почти всегда становился его страх перед будущим и одиночество, которого он боялся. Он даже зарегистрировался на сайте знакомств перед тем, как мама умерла, чтобы найти хорошую женщину, которая позаботилась бы о нем.

Дух вражды в семье моего отца

Я мало осведомлен об отношениях бабушки Молли со своими братьями и сестрами. Я рос, зная, что она не разговаривала с обеими своими сестрами с момента смерти ее матери. По рассказам отца, одна из сестер обналичила 200-долларовую страховку жизни ее матери и не поделилась с остальными. Другая сестра заняла ее сторону, а все остальные обвинили ее в воровстве. И только в 88 лет, умирая от рака, моя бабушка собрала всех своих сестер вместе в своей больничной палате, где она умерла спустя пять дней.

Обособленность семьи Молли оказала существенное влияние на мою семью, особенно на нас, детей. Мы не только были лишены общения с двоюродными братьями и сестрами, тетями и дядями, имея двух родителей, являвшихся единственными детьми в семье, но и выросли, не зная ничего о родственниках своего отца. Ситуацию усугубляло еще и то, что мои братья и сестра тоже практически не общались со своими кузенами по линии моей матери, так как большинство из них жили в Канаде. В результате внутренняя вражда в семье моего отца вылилась в отчуждение моей собственной семьи, которая существовала на своем отдельном острове.

Мою семью посетил «семейный дух вражды» моего отца, появившийся, когда мама умирала от рака. За месяц до своей смерти она начала раздавать ценные вещи каждому из своих детей. Прямо перед тем как изъявить мне свою последнюю волю, рак поразил ее мозг, сделав ее неспособной к общению. Когда я сообщил отцу, какие части наследства она ранее обещала мне, он с негодованием отрицал это и отказался отдать мне что-либо. Позже я выяснил, что он договорился поделить наследство с моими братьями и сестрой, намеренно исключив из этой схемы меня.

Мои протесты были пропущены мимо ушей, так как отец вместе с моими братьями и сестрой создал коалицию, чтобы мне не досталось ничего из маминых фамильных драценностей. Они не только лгали о своей причастности к заговору с моим отцом, но и скрывали ценности, которые он уже отдал им. Добавляя масла в огонь, они пытались заставить меня поверить в то, что я был лишен маминого наследства из-за негатива, который я якобы выливал на всех и каждого. Эта ситуация не только радикально изменила наши отношения, но и вызвала во мне большую эмоциональную боль.

Этот омерзительный «семейный дух вражды» появился вновь, когда умирал мой отец – в тот период, когда семейные отношения уже были разрушены и, казалось, не подлежат восстановлению. Во время его медленного угасания каждый из его потомков делал все для того, чтобы получить желанное наследство. Он снова тайно договорился с каждым из своих детей никому не разглашать деталей, особенно мне. Естественно, я был возмущен и почувствовал себя еще более уязвленным и преданным.

Когда я попытался открыто выяснить отношения с отцом, братьями и сестрой, они моментально сплотились, чтобы отразить мои протесты. Ни один из них честно не признался в двуличности поступков моего отца. Более того, они оправдывали свои собственные действия, поддерживая предвзятое мнение моего отца о том, что я был «плохим сыном», чей характер и чье обидное обращение с ним послужили причиной таких решений. Никто из них не знал, что эта «таблетка плохого Росса»[7] тайком отравляла их с самого детства.

Ирония ситуации заключалась в том, что мои родные люди объединились с целью лишить меня наследства, хотя я был тем, к кому они всегда обращались за помощью и поддержкой.

Случись кризис или сбой в работе компьютера, они всегда звонили мне – своему наиболее надежному и готовому помочь родственнику.

Последняя капля, переполнившая чашу

Пресловутая последняя капля, переполнившая чашу, упала, когда мой отец завещал самую большую ценность одному из своих внуков. Это стало еще одной секретной сделкой, тщательно спланированной моим отцом. Дело не в том, что его внук не заслуживал такого подарка, – он был замечательным молодым человеком. Однако это неожиданное открытие постигло меня сразу после того, как я случайно узнал о тайном сговоре моего отца с каждым из остальных троих своих детей с целью лишить меня наследства от матери.

Этот инцидент стал для меня переломным моментом: тогда я спокойно, без ощущения себя преданным или эмоционально задетым, отпустил свое желание иметь честную, справедливую и адекватную семью. Решив разорвать бесконечный круг своих ожиданий и разочарований, я заставил себя принять неприятный факт о своей семье: иметь честные и поддерживающие отношения с моими родственниками невозможно, и это никогда не произойдет.

Тогда я осознал, что мои ожидания и реакции на них были такой же частью проблемы, как поступки моих родных.

Нельзя желать получить что-то от тех, кто не только не обладает этим, но и не дал бы, даже если бы мог и хотел это сделать.

Это прозрение изменило мою жизнь. После того как я принял враждебный «танец» моей семьи и перестал пытаться его контролировать, у меня пропало желание «танцевать».

Эти открытия позволили мне принять грустную, но реальную правду о моей семье. Они также помогли мне понять сложный, но важный факт, что для меня лучше не иметь никаких семейных отношений, чем поддерживать контакты, которые неизбежно разочаруют или ранят меня.

Парадоксально, но сейчас я чувствую себя более расслабленным, вовлеченным и отзывчивым в присутствии членов моей семьи. «Принятие, толерантность и личные границы» – это моя безмолвная, но мощная, мантра, которая сохраняет мое душевное здоровье. Так я смог распрощаться со своим «духом семейной вражды».

Мое одинокое детство

Я был очень одиноким ребенком. Надо мной часто издевались сверстники. Моя чувствительность, неуверенность в себе и страх быть осмеянным сделали меня легкой мишенью. Меня не только считали одним из самых непопулярных детей в классе – я был невидимым для большинства, включая учителей. Я страдал восемь унизительных лет своего детства от того, что меня прозвали Соплей и обращались со мной как с изгоем. Я провел все свое детство и большую часть переходного возраста, страдая от отсутствия друзей и принятия со стороны общества. Я часто ощущал, что некоторые из моих друзей проводят время и играют со мной втайне от других; если бы кто-то узнал, что они как-то связаны с Соплей, это имело бы катастрофические последствия для их социального статуса. Мое детство было мрачным и одиноким временем, на протяжении которого я знал лишь то, что со мной что-то не так. Я не замечал, что от природы обладаю и положительными качествами.

Я понял, что нельзя желать получить что-то от тех, кто не только не обладает этим, но и не дал бы, даже если бы мог и хотел это сделать.

С самого раннего детства я жаждал внимания своего отца и часто боролся за него. Первые 12 лет моей жизни я был его любимцем. Я получал больше его любви и внимания, чем вся остальная семья, но это была трудная победа, которой было недостаточно, чтобы повлиять на другие темные психологические факторы, мучившие меня в остальных аспектах моей жизни. Статус самого любимого ребенка не мог спасти меня от постоянного несчастья, от чувства ненависти к себе и одиночества, которые жили внутри меня.

Я чувствовал себя любимым и значимым только тогда, когда отец уделял мне внимание. Все его дети боролись за крохи заботы и внимания, которые он скупо выдавал. Моя реакция на его обусловленную любовь колебалась от невероятного счастья, когда я получал ее, до глубокого стыда, когда ее не было. Большую часть своего детства я был в беличьем колесе, в котором я неистово бежал вперед к тому, чего я хотел и в чем нуждался больше всего, но всегда выбивался из сил еще до того, как достигал своей призрачной цели.