Росс Розенберг – Любовь или зависимость? Почему предрасположенность к нездоровым отношениям передается через поколения и как это остановить (страница 10)

Извращенное чувство преданности, болезненной неуверенности и страха одиночества моей матери – в сущности, ее созависимость – все это удерживало ее от развода. Даже после того как мой отец предал огласке два своих романа на стороне, она осталась с ним. Моя мать не знала, что у отца на самом деле было бессчетное количество интрижек с другими женщинами. Я всегда буду задаваться вопросом, что бы она сделала, если бы узнала о том, что рассказал мне отец за несколько дней до своей смерти. Он поделился, что у него было гораздо больше романов, чем он признавался, в том числе с одной из ее ближайших подруг.

Вдобавок ко всему забота матери об отце во время его сильной клинической депрессии (в течение более 15 лет) заставила ее увязнуть в роли опекуна в уходе за человеком, который из-за своего нарциссизма и депрессии вел себя как упрямый семилетний ребенок. Последние 10 лет ее жизни, должно быть, были самыми трудными. Она была абсолютно измотана зависимостью отца от ее общества, так как у него было очень мало друзей. В этот период времени он подсел на рецептурные препараты и вел себя как любой другой бессовестный, манипулятивный и безрассудный наркоман. Жертвы и эмоциональные затраты ее созависимости сравнимы с переживаниями ее отца Чака в отношениях с ее матерью Лил.

Одевшись в костюм невидимки, она очень старалась быть исключительно хорошим родителем. Несмотря на то что она стремилась дать нам все необходимое, мы никогда по-настоящему не знали ее, а она не знала нас. Из-за ее собственной травмы привязанности, повлекшей созависимость, синдром тревожности и нарушение внимания, я никогда не знал о ее глубоко скрытых эмоциональных и личностных проблемах. Как и ее отец, она была стойкой и скрытной, когда дело касалось ее личных переживаний.

Моя мать была удивительно щедрой женщиной, принимающей и прощающей всех своих детей, особенно меня. В силу того, что мы с ней были похожи друг на друга, между нами была особая связь. Она всегда давала мне понять, что гордится моими жизненными достижениями. Я помню несколько разговоров, когда она признавалась мне, что находит общий язык со мной, потому что я следовал тем же мечтам, что в свое время были у нее. Как и у других созависимых, ее огромный дефицит любви к себе и страх неудачи стали препятствием, помешавшим ей добиться своих целей. И, будучи созависимым человеком, она не позволяла себе винить кого-либо в своих личных «провалах», кроме как саму себя.

Благодаря триангуляции и отравлению наших умов отцом, моя мать имела более близкую связь со своими друзьями, чем с кем-то из своих собственных детей. Изголодавшись по людям, которые бы любили ее и нуждались в ней, она усердно работала над тем, чтобы стать другом любому счастливчику. Все любили мою маму. Все ее друзья обожали ее за ее любовь, заботу и самопожертвование. Как и ее собственный созависимый отец Чак, она бы отдала последнюю рубашку, чтобы сделать счастливым другого человека. Это печальный факт, что все, кроме детей и мужа, обожали мою маму. И ее дети могли бы так же тепло относиться к ней, если бы не были подвержены разрушительным силам своего нарциссического отца. Как бы парадоксально это ни звучало, моя мать была прекрасным человеком, которого я никогда не знал.

Ее быстро прогрессирующий рак заставил нас заводить разговоры на сложные и пугающие эмоциональные темы, которые мы должны были затронуть раньше, но слишком боялись это сделать. Взаимодействие нашей созависимости удерживало мать и сына от создания близких отношений. Если бы не эгоистичные и намеренно сеющие раздор действия моего отца, у меня и моей мамы была бы возможность узнать друг друга. По сей день я испытываю грусть, сожаление и в какой-то степени вину за этот печальный факт. Именно поэтому я посвятил свою первую книгу ей.

Моя мать была прекрасным человеком, которого я никогда не знал.

Мои переломные 17 лет

Одиночество, неуверенность в себе и склонность быть жертвой разрушительных действий других людей продолжали сопровождать меня и в подростковые годы. К 14 годам активные издевательства, обзывания и унижения стали еще более жестокими. Естественная юношеская неуверенность в себе, дух противоречия и эмоциональное насилие, которому я подвергался дома, – все это опустило меня в глубокую бездну стыда и депрессии. В результате я открыл для себя марихуану, которая притупляет восприятие, а позднее и более тяжелые наркотики – их я регулярно принимал с 15 лет. К середине 11-го класса, в 17 лет, я занимался самолечением, заглушая свою грусть, злобу и одиночество опасным количеством наркотиков. После трехмесячного перерыва в продаже и хранении наркотиков я погрузился в почти суицидальный наркомарафон. После того как я открыл для себя большое количество стимуляторов, мои родители поместили меня в стационар на 90-дневную реабилитационную программу для подростков.

До этого момента у меня не было осознания своего саморазрушительного поведения и опасности злоупотребления наркотиками. В день госпитализации и до конца третьей недели пребывания я был тверд и непреклонен относительно своих причин принятия наркотиков: я хотел просто повеселиться и почувствовать себя лучше. Я делал все возможное, чтобы убедить людей, что желание повеселиться и почувствовать себя хорошо не является причиной для госпитализации. Но врачи не верили басням, которые я рассказывал. Они продолжали давить на меня, чтобы я был честным относительно причин, почему я нуждался в том, чтобы кайфовать, тем самым медленно убивая себя.

К четвертой неделе лечения, после ряда конфронтационных и вызывающих гнев индивидуальных и групповых сеансов психотерапии, я открылся для идеи о том, что, вероятно, я действительно бегу от чего-то. Я никогда не забуду момент, когда доктор Шварц, мой психиатр, и доктор Япелли, мой психотерапевт, ворвались на наш групповой сеанс и сообщили другим его участникам, что я являюсь патологическим лжецом и всячески вожу их за нос. Они предупредили группу, что нельзя верить ни единому моему слову и нужно стараться быть со мной помягче, пока я не начну говорить начистоту. Сделав это заявление, они быстро покинули сеанс. Меня оставили кипеть от негодования из-за их лжи и бесчестной манипуляции моими партнерами. Это было сильным ударом для меня, так как я всегда считал себя честным человеком.

Именно тогда что-то начало бурлить и всплывать внутри меня, что-то, что привело меня к ошеломляющему эмоциональному осознанию: я был ужасно грустным, одиноким мальчиком, который отчаянно нуждался в принятии и любви. От этого осознания поток подавленной эмоциональной боли прорвался наружу. Я наконец признал, сколько душевных страданий испытывал и почему был готов сделать что угодно, чтобы сбежать от них. Я рыдал сильнее, чем когда-либо, и впервые в жизни почувствовал ощущение внутреннего покоя и счастья. Эти переживания вдохновили меня написать стихи, изложенные ниже. Они выражают боль и страдания, которые преследовали меня всю жизнь. Мое стихотворение «Одиночество» послужило окном в мир моего истерзанного эмоционального «я».

Одиночество

Одиночество – это чувство, которое сложно принять. Как бы забыть ни старались, всю жизнь будет вас терзать. Боль, что оно вызывает, Невозможно терпеть. Вы все ждете: найдется кто-то, кто вас наконец поймет, Вы все еще ждете кого-то, но на помощь никто не идет. Я прошу лишь о доле малой: о друге, кто любит и ждет. Лишь о ком-то, кто даст мне силы и в трудный момент не уйдет. Много раз мечты разбивались, но, клянусь, если день придет, когда сбудутся все надежды, — протяну свою руку вперед. Я готов испытать те чувства, что так долго и страстно ждал. Если нужно бороться со страхом, я готов, я не спрячусь в подвал. Если вы меня с ног собьете, поднимусь – и снова в строю. Сильным и смелым я стану. Никогда я не отступлю. Если раненым меня найдете, знайте же, что не сдался я. Здесь еще, не упал, остался — вот он я. Может, слезы мои больные — это есть цена за близкого друга рядом, кто правда любит меня. Эта мысль меня так согрела, даже пусть это лишь сон. На душе моей потеплело — умоляю, оставьте меня в нем!

Я достиг своего дна

Я считаю тот сеанс групповой терапии отправной точкой в моем исцелении от созависимости. В тот момент я наконец-то смог осмыслить эмоционально сломленную природу своей жизни, выразить свои чувства по этому поводу и перестать нуждаться в наркотиках, чтобы спрятаться от боли. Возможно, самым большим прорывом стало осознание моего глубоко укоренившегося гнева на отца и обретение потребности освободиться от его контроля надо мной. Потребовалось еще 25 лет, чтобы я смог окончательно преодолеть истинную природу моей травмы привязанности, за которую в ответе мой отец. Тем не менее это был решающий первый шаг!

Как бы много я ни видел недостатков в своих родителях, я навсегда обязан им за их помощь в критический момент; это, несомненно, спасло мне жизнь. Это также имело положительное влияние на наши отношения. Благодаря им я смог сделать очень важный первый шаг – встретиться лицом к лицу со своими эмоциональными демонами и устремиться по пути к исцелению и нормализации психического здоровья. Без них я не смог бы пойти навстречу своей все еще разобщенной семье, и мне бы не удалось осуществить свой план по сепарации от родителей (спустя год я поступил на службу в армию США). Хотел бы также добавить – возможно, это и есть самое важное, – что мой опыт лечения в больнице позволил мне открыть в себе талант помогать другим. Это вылилось в обещание, которое я дал себе и впоследствии выполнил: стать психотерапевтом, который сможет помогать людям, переживающим такие же эмоциональные страдания.