Ронни Траумер – Ты мой огонь (страница 16)

— Красиво, — тихо говорит, оценивая, как огни мягко обвили сцену.

Я ничего не добавляю, только перехожу к следующему участку, и мы продолжаем без лишних слов. И, кажется, именно эта тишина делает своё. Чувствую, как она время от времени бросает на меня короткие взгляды, будто пытается понять, играю ли я, или решил выполнить её просьбу и отстать от неё.

Ни первое, ни второе, Снежинка, увы и ах, но сейчас я настоящий.

11.2

Ник

Дальше мы двигаемся слаженно, как будто всегда работали в одной команде. Она аккуратно раскладывает по рядам буклеты, я тем временем поднимаюсь на стремянку и закрепляю оставшиеся фонарики, проверяя, чтобы ни один не болтался. При этом не упускаю Снежинку из своего обзора и именно поэтому отмечаю, как она бросает взгляд назад, сжимает кулаки, вдыхает и выдыхает. Нахмурившись, так же смотрю за спину и быстро понимаю, что к чему. Снежинка разворачивается всем корпусом, набирает побольше воздуха и успевает только рот открыть, как я опережаю её.

— Эй ты! — рявкаю на одного из этих идиотов. — А ну поднял, пока я из тебя баннер не сделал! — приказным тоном обращаюсь к нему, и тот поднимает с пола плакат, который тащил за собой, собирая всю пыль.

— Да пошёл ты! — бормочет под нос, явно в надежде, что никто не услышит, но, к его сожалению, помещение огромное, а воцарившаяся тишина разносит эхом его голос по залу.

В считанные секунды спускаюсь со стремянки и в несколько шагов оказываюсь перед ним.

— Повтори, а то я на высоте не расслышал, — обманчиво спокойно проговариваю.

Пацан в толстовке вместо того, чтобы стушеваться, выпрямляет плечи и смотрит на меня с вызовом. Кулаки сами собой сжимаются, тело напрягается как на ринге, на автомате занимая боевую позу.

— Ты один, а нас пятеро, — выплёвывает мне в лицо, но в глазах всё же мелькают отголоски страха.

— Верно, чего это я, — соглашаюсь, поджав губы, и дёргаюсь в сторону, отступая.

Да как же, я никогда не отступаю, что бы это ни было. Но стоило мне чуть сместиться, как один из уродов рванул прямо на меня. Второй тут же оказался сбоку и всё-таки заехал кулаком по скуле. Удар не такой, чтобы вырубить, но достаточно сильный, чтобы в голове коротко звякнуло и кровь закипела ещё сильнее.

Я перехватил дыхание и первым же движением вогнал кулак в живот тому, кто полез вперёд, заставив его согнуться пополам. Не давая ему выпрямиться, добавил ещё раз, уже снизу в корпус, и он повалился в сторону, хватаясь за рёбра. Второй решил воспользоваться моментом, но я шагнул к нему, приблизился, поймал за ворот и резко дёрнул вниз, врезав коленом. Он отлетел, споткнулся о спину своего же дружка и осел на пол.

Сзади налетел ещё один, широкий в плечах, явно привыкший давить весом. Я пропустил его чуть в сторону, выставил ногу и подбил так, что он грохнулся на спину с таким звуком, будто шкаф опрокинули. Четвёртый попытался зайти сбоку, и тут мне снова досталось — короткий удар в висок, от которого на миг потемнело в глазах. Но только на миг. Я развернулся, вложил весь вес в ответный удар по его лицу и почувствовал, как под пальцами хрустнул его нос. Он уронил руки и отступил, а я переключился на последнего.

Тот уже не полез открыто, метался, пытаясь подловить момент, но я его не ждал. Схватил за худой воротник, дёрнул на себя и отправил на пол, прижав коленом, чтобы не дёргался.

Когда всё закончилось, они уже сидели и лежали по полу, держась за лица, животы и плечи. Я провёл тыльной стороной ладони по губе, размазывая кровь, и только тогда заметил, что дыхание тяжёлое, а сердце колотится, как сумасшедшее.

— Пятеро на одного, — выдохнул я, глядя на них сверху вниз. — Плохая математика, пацаны.

Поворачиваюсь и натыкаюсь на Снежинку, она прикрыла рот ладонями, на лице все признаки испуга. Отлично, Ник! Лучший способ завоевать девушку — напугать её.

Обречённо мотнув головой, опускаю взгляд в пол, на языке металлический вкус крови, в последний момент сдерживаюсь от того, чтобы сплюнуть. Шумно выдыхаю и, ничего не говоря, иду на выход из актового зала. Направляюсь в сторону туалетов, по дороге коря себя за несдержанность. А ведь обещал отцу, да и всей семье не драться больше. Но это не так волнует, как то, что я напугал Снежинку.

В туалете включаю холодную воду и плескаю в лицо, больше, чтобы остыть. Вдруг дверь открывается, уверен, что один из убогих тоже решил умыться. Но, повернувшись к выходу на автомате, чуть ли челюсть не роняю, замечая в дверях Снежинку, у которой в руках аптечка.

Глава 12. Как умеет любить хулиган

Он был хулиганом, привыкшим брать силой и не знать отказа, но рядом с ней впервые учился сдерживаться, быть покорным и открывать ту часть себя, о существовании которой сам не подозревал

Ник

Я смотрю на неё с интересом, она на меня — со смущением. Переминается с ноги на ногу, губу прикусывает и взгляд опускает. Это необычно, ведь Снежинка чаще всего колючая, а тут такой прекрасный румянец на щеках. Однако она быстро берёт себя в руки и, расправив плечи, шагает в мою сторону.

— Тебе надо обработать рассечение, — бросает и, поставив аптечку рядом с раковиной, разворачивается, чтобы уйти.

Долго не думая, обхватываю её за талию и притягиваю к себе под тихий взвизг.

— Я не справлюсь сам, — шепчу на ухо, и у самого дыхание сбивается.

Снежинка молчит, только дышит так же тяжело, как и я. Не издаёт ни звука, когда я поворачиваю её, когда поднимаю над полом и усаживаю на край столешницы. Молчит, даже когда я наглым образом сжимаю её бёдра и раздвигаю их, чтобы вторгнуться между ними.

— Поможешь? — мой голос до того хриплый, что я сам себя не узнаю.

Не знаю, куда делась Снежная королева, но девушка передо мной покраснела ещё больше. Она молчит, только едва заметно кивает и тянется к аптечке. Открывает, чем-то шуршит, не знаю чем. Она легко может меня сейчас отравить, зарезать скальпелем или вколоть какую-нибудь дрянь. Я не замечу, потому что смотрю на неё и не могу оторваться.

Розовые пухлые губы манят и кажутся такими мягкими, как зефир. Аккуратный нос, серо-голубые глаза, длинные натуральные ресницы, гладкая кожа. Чёрт! Она безумно красива! Настолько, что смотришь на неё и дыхание перехватывает. Хочется смотреть и смотреть, не отрываясь. Любоваться каждой эмоцией, запоминать каждую родинку. Как она тонкими пальчиками заправляет за ухо прядь волос. Как поджимает губы, словно нервничает. А когда она высовывает кончик розового язычка и проходится по ним, мне словно со всей силы врезали под дых.

Снежинка же всего этого не замечает и, закончив копошиться в аптечке, поворачивает лицо ко мне и с сосредоточенным видом подносит к моей скуле ватный диск, судя по запаху, пропитанный антисептиком. Но сбивается и дёргается, наткнувшись на мой плотоядный взгляд. И снова проявляет свою выдержку, вздёрнув подбородок и сделав вид, что ничего не видит и не понимает.

Да только дыхание у неё сбилось, грудь поднимается и опускается, пальчики подрагивают, выдавая её с головой. И меня вдруг распирает от радости, что Снежинка так же неравнодушна ко мне, как и я к ней.

Выныриваю из мыслей, когда на автомате морщусь и шиплю, едва ватный диск прикасается к моей скуле, но тут же забываю об этом лёгком покалывании, когда София дует на ранку. Я готов каждый день получать по морде, если она будет с такой бережностью заботиться обо мне.

— Прекрати, — бросает севшим голосом.

— Что? — непонимающе спрашиваю.

— Лапать меня, — слышу, как старается, чтобы тон звучал требовательно, но выходит у неё плохо.

— Я не лапаю, а всего лишь держу тебя, — отвечаю или, скорее, хриплю.

Потому что меня штормит не по-детски от её близости, от восточного аромата, от едва заметных мурашек на коже изящных бёдер под моими ладонями.

Снежинка только вздыхает с досадой, но не пытается оттолкнуть мои руки, продолжая обрабатывать мои царапины. Вид у неё сконцентрированный, а на лбу проступает тонкая морщинка, когда она хмурится. Положив ватный диск на столешницу рядом с собой, о чём-то задумывается, прикусив нижнюю губу, чем вызывает желание застонать. Каким-то чудом сдерживаюсь и не издаю ни звука, млея от прикосновения к её телу.

Мне в кайф её забота, хоть последствия драки незначительны. В моей жизни бывало и хуже, намного хуже. Я много дрался, несколько лет назад вообще из одной передряги в другую лез. И когда ходил в секцию бокса, выступал спарринг-партнёром на тренировках для участников соревнований. Тренер требовал, чтобы и я пошёл в большой бокс, каждую тренировку расхваливал мне ринг, привилегии и доходы боксёров. Но я никогда не увлекался этим видом спорта настолько, чтобы сделать его частью своей жизни. Отец отдал меня в эту секцию, чтобы я мог за себя постоять, о чём он, я почти уверен, пожалел очень скоро.

— Готово, — вырывает из воспоминаний Снежинка.

Она поправляет пластырь и опускает руки, но я успеваю их перехватить, сжать тонкие пальчики и без раздумий прижаться губами к ним. София вздрагивает от этого жеста и порывается вырваться из моей хватки, но я не собираюсь её отпускать.

Ни сейчас, ни когда-либо.

— Спасибо, — произношу и мысленно даю себе подзатыльник.

Пора уже взять себя в руки и избавиться от этой хрипоты в голосе, а то как подросток на первом свидании, ей богу.

— Не… не за что, — отвечает, и я вижу, что её тоже штормит, но она сопротивляется.