Ронни Траумер – Ты мой огонь (страница 14)

И самое страшное, что внутри я чувствовала себя именно так. Потому что он… такой красивый. Мужественная и опасная привлекательность, и, что немаловажно, он даже не старается понравиться. Ему достаточно бросить на тебя взгляд серо-голубых глаз и улыбнуться одним уголком губ.

Он знает, что может свести с ума любую и не надо прилагать к этому больших усилий. А этот его запах дыма, кожи и чего-то пряного так и притягивал. Я вдыхала его, необдуманно, как будто он был кислородом. И чем он ближе ко мне наклонялся, тем сильнее перехватывало дыхание.

А его голос… Он вибрировал внутри меня, оседал в груди и заставлял сердце срываться с ритма. Низкий, бархатный, с хрипотцой, как будто он только что проснулся или будто он злой. Он проходился мурашками по коже, цеплялся за позвоночник и оставлял что-то необъяснимое под кожей.

И всё это — его глаза, улыбка, запах и голос — вдруг стало слишком. Слишком много, близко, сильно, и я терялась. Терялась, потому что не могла совладать с собой рядом с ним. Он что-то говорил, но я не разбирала, слушала, но слов не понимала. Как последняя дурочка пропускала его голос по венам, но ни черта не слышала.

Что заставило меня прийти в себя, я не знаю, но резко встала, бросила что-то колкое ему в лицо и вышла прочь из пустой аудитории. Приложила большие усилия, чтобы не выдать себя неровной походкой или, не дай бог, трусливым бегом.

Щёки горели, сердце колотилось в горле, а ладони вспотели от волнения. Хотелось кричать на саму себя, бить по щекам, вытащить его из своей головы, но он уже застрял там, глубоко. И я понимала, что проиграла первую битву.

И что дальше? А дальше я оставшуюся часть дня не могла выкинуть его из головы, особенно, натыкаясь на букеты, а они были по всей комнате. Ночью во сне Ник Грозный и вовсе заваливал меня цветами, пока я рисовала бабочек в лепестках роз, и всё повторял своё «Снежинка».

— Да хватит! — со злостью бросаю самой себе. — Сколько можно?! — вздыхаю и ускоряю шаг.

Сегодня суббота, но я иду в университет, потому что на носу бал посвящения, и у меня очень много работы. Нужно встретить курьера, который привезёт украшения для актового зала, подтвердить дизайн баннера, расположение столов и ещё куча всяких мелочей. В общем, я стопроцентно забуду об одном мажоре, который явно задался целью испортить мне жизнь.

— София, — едва переступаю порог нашей альма-матер, мне навстречу идёт Марина. — Меня вызвал к себе Мельников, все отправились по своим задачам, на тебе актовый зал, — проговаривает быстро, не замедляя шаг. — В профкоме тебя ждёт помощник, чтобы не говорила, что мы взвалили всё на твои хрупкие плечи, — посмеивается и выходит из здания.

— Я никогда и не говорила, — отвечаю уже в пустоту.

Мне нравится быть заваленной работой, тогда я не думаю о проблемах, о здоровье мамы, хоть это и невозможно. Да и в принципе я всегда была активной, что в детстве, что сейчас. Мне это нравится, в работе всё понятно — что, когда и зачем. В отличие от людей. Особенно таких, как Грозный, где только хаос, волнение и сбивчивое дыхание.

— О господи! — неосознанно срывается с губ, когда захожу в профком. — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю, выпучив глаза на стоящего у окна со скрещёнными на груди руками и скучающим видом Грозного.

— Я волонтёр, — отвечает, одарив меня своей фирменной улыбкой, от которой у меня в тот же миг подкашиваются колени.

Какой ещё волонтёр? Нет! Ну нет, пожалуйста!

Пробегаюсь взглядом по помещению, делаю пару шагов вперёд и заглядываю в открытые кабинеты, но больше никого здесь нет. Это он, что ли, тот помощник? Это шутка такая? Кто-то решил надо мной поиздеваться?

— Ты прекрасно выглядишь, — привлекает к себе внимание мажор.

Он осматривает меня с головы до ног медленно, словно сканирует каждую часть моего тела, и от его взгляда меня бросает в жар. Начиная от щиколоток и выше, словно я оказалась в жерле вулкана, где горящая лава поднимается к горлу, грозя сжечь меня дотла.

— Мне помощь не нужна, можешь ехать по своим мажорским делам, — бросаю со злостью и, сняв с плеча миниатюрный рюкзак, кидаю его на первую попавшуюся поверхность.

— Мажорским делам? — с усмешкой переспрашивает. — Это каким?

— Откуда мне знать, — фыркаю и, схватив пару бумаг со стола, делаю вид, что мне очень интересно, что там написано.

На деле же ничего не вижу, буквы расплываются, строчки скачут, словно живые. Ох и плохи у меня дела. Не нормально вот так плыть от присутствия этого парня.

А ведь я только краем глаза вижу, как он стоит, как смотрит, как ухмыляется. Я стараюсь дышать ровно, но воздух как будто тягучий, его запах висит в нём, его присутствие давит на грудь, пробирается под кожу. У меня подкашиваются ноги, а внутри дрожь, которую не скрыть даже за показной злостью

— Устраивать вечеринки, незаконные гонки, подпольные бои, — добавляю несусветную чушь, вычитанную в любовных романах.

Грозный разрывается громким хохотом, таким гортанным, живым и заразительным, что у меня даже дыхание перехватывает. Он будто проникает в грудную клетку и там остаётся вибрацией, тёплым эхом. И я ненавижу, что он заставляет меня хотеть слышать этот смех снова.

— Снежинка, у тебя ложные сведения о моей жизни, — проговаривает, перестав смеяться.

— Меня не интересуют вообще никакие сведения, — произношу, и голос подрагивает, выдавая меня с головой.

— Ладно, — говорит, и я периферическим взглядом вижу, что он отлипает от подоконника и двигается на меня.

Чёрт! София, не вздумай трусливо бежать в другой угол кабинета!

— Так что у нас на повестке дня? — спрашивает, встав в шаге от меня.

Я удивлённо округляю глаза, не уверенная, правильно ли его услышала. Что, не будет язвить, задевать, пытаться переубедить или приставать?

Это пугает сильнее, чем все его прошлые выпады. Потому что он не переходит границ, не заигрывает, не бросает колкостей. Просто стоит и… и я растеряна.

— Марина говорила про украшения для актового зала, — сказав это, он тянется к папке на столе, а я поворачиваюсь к нему и с прищуром пялюсь. — Что? — вопросительно выгибает брови.

— Ничего, — выдавливаю из себя и готова руку в огонь сунуть, что он специально делает вид, будто ему есть дело до наших мероприятий.

— Тогда давай работать? — едва заметно улыбается.

— Да, — неуверенно киваю.

Господи, дай мне сил пережить этот день.

10.2

София

Я едва не застонала в голос от облегчения, когда ещё в коридоре услышала голоса и поняла, что в актовом зале мы будем не одни. Как бы меня ни раздражал Грозный, будет глупо отрицать, что меня к нему притягивает. Совершенно необъяснимый и неприемлемый факт. Он добился своего этими цветочками и посланиями, которыми одаривал всю неделю. И сегодня он какой-то другой, за те двадцать минут в профкоме не было ни одной колкости, ни одного кривого слова. А это ещё хуже, потому что выглядит нормальным, даже как будто хорошим парнем, и это подкупает. Мне этого ещё не хватало. Он и так в голове сидит, а теперь ещё и ведёт себя спокойно, вежливо, по-взрослому.

— О, господи! — бормочу себе под нос.

Легче не будет, потому что в актовом зале парни с первого курса, которые на этой неделе устроили драку. У нас администрация добрая и вместо выговора добровольно-принудительно отправляют провинившихся на общественные работы.

Но почему ко мне? Почему бы не дать им по метле и не отправить подметать территорию? Зачем мне с ними мучиться? Они ведь непослушные идиоты, которые только и умеют, что кидаться глупыми шутками. На нормальную коммуникацию с ними рассчитывать бесполезно. Для них это весело — быть наказанными, ведь так «круто» быть плохими парнями.

— Красавица, мы тебя тут заждались, — бросает один из четверых, когда я оказываюсь в поле их зрения. — Шевели своими булками, у нас на сегодня другие планы.

Вот и началось. Нормального тона никто не ждал. Привыкли, что их за хамство максимум в угол ставят. И, судя по взглядам, уверены, что сейчас можно будет поиграть со мной.

Спокойствие, София, только спокойствие. Это дети, и пусть они младше тебя только на четыре года, всё равно избалованные дети. Настолько уверенные в своей безнаказанности, что им всё равно, кто перед ними стоит. Думают, если ты девочка, значит, можно лезть ближе, проверять реакцию, провоцировать.

— Двери вон там, — ровным тоном произношу и киваю на выход из зала.

Я не собираюсь с ними заигрывать. В этой ситуации единственное, что работает, — это жёсткость. Не истерика, не попытка их пристыдить, а только холодное, безэмоциональное равнодушие.

Парни, кто в рванных джинсах и косухе, кто в спортивных штанах и худи, расселись в первом ряду. И я уверена, что им уже сообщили фронт их работ, но они поленились.

Конечно, зачем вставать и делать что-то руками, если можно отсидеться, глядя в глаза и выплёвывая фразы, рассчитанные на эффект. Всё как по схеме: сначала тупая шутка, потом попытка подойти ближе, потом проверить, испугается ли заучка из профкома.

— А ты нас прикроешь? — раздаётся над ухом хриплый и насмешливый голос, а в нос проникает запах сигаретного дыма.

Он стоит слишком близко. И не просто подошёл, а навис, словно проверяет, насколько я устойчива. Ещё один примитивный приём — создать физическое давление, чтобы прочитать реакцию.

— Нет! — строго отвечаю, и не вздрогнув. — Держите дистанцию, — добавляю, сама же не двигаюсь.