Рональд Четвинд-Хейс – Элементал и другие рассказы (страница 37)

— Что за. гнусная. вещь. у меня. на спине?

Он поднялся с пола, как боксёр при счёте «де­вять»; он отвёл ищущие руки назад и осторожно потрогал то, что вскарабкалось ему на плечи; он быстро отдёрнул их, затем уставился на свои влажные пальцы непонимающим взглядом. Когда он заговорил снова, его голос был низким, хриплым шёпотом.

— Я спрошу ещё раз, Дануильям: что за гнусная вещь у меня на спине?

Дануильям начал смеяться. Он ревел, шлёпал себя по бёдрам, трясся от неукротимого веселья, так что слёзы потекли по его щекам. Харриет могла только смотреть на Джима-Попрыгунчика. Он чув­ствовал себя совершенно как дома на спине пре­подобного; голова находилась сбоку, чуть ниже шеи мистера Дэйла; ноги были аккуратно согнуты под розовым узким торсом, и слизистый нарост, сочившийся по всем частям тела, быстро затвер­девал под кожей, белой, как мел. Лорд Дануильям, наконец, подал голос.

— Твоя «святость» обрекла тебя, Дэйл. Девствен­ник! Девственник, чья плоть обнажена от шеи до поясницы.

— Что, во имя Господа, это такое? — Дэйл пы­тался стряхнуть с себя эту ужасную ношу. Он вер­телся, трясся, затем стал задыхаться, когда тварь всё крепче стискивала его.

— Тебе нечего волноваться, — вразумлял его Да- нуильям. — Это Предстоятель Ужаса — Джим- Попрыгунчик, — он ухмыльнулся. — Хотелось бы, чтобы он попал в монастырь. Он найдёт много пе­ремен там, в обители.

Преподобный Дэйл попятился назад к двери, за­тем, после тщетной попытки заговорить, развер­нулся и вышел, ошеломлённый, на лестничную площадку. Они слышали, как он ковыляет по лест­нице. Прошло пять минут, прежде чем силы верну­лись к Харриет, и она тоже смогла выбраться из этой комнаты ужаса. Она оставила лорда Дануиль- яма держащим на руках свою жену и нежно пока­чивающим её. Они оба мягко смеялись.

Они ждали внизу на лужайке. Перепуганные люди с горящими факелами, они отшатывались от преподобного Дэйла, как будто тот был прокажён­ным. Один мужчина, который был посмелее ос­тальных, приблизился к горбатой фигуре и спросил придушенным шёпотом:

— Что это такое?

Священник обнажил зубы в ужасном оскале и подозвал мужчину подойти поближе.

— Ты девственник? — прошептал он. — А ? Ты девственник? Если так, сними свою рубашку, и мы станцуем весёлую джигу.

Мужчина отступил, бормоча:

— Колдовство... они околдовали его и посадили дьявола ему на спину.

— Колдовство! — это слово передавалось из уст в уста, когда они шли с высоко поднятыми факе­лами к дому. Они плевали в Харриет, били её по лицу и по спине, прежде чем ей удалось выбраться из сада и выбежать на пыльную дорогу, которая вела в деревню. Когда она шла по узкому мостику, она не смотрела вниз на тёмные воды реки, на те­ло мистера Дэйла, плывущее по воде лицом вниз. Она, однако, посмотрела назад и увидела огром­ные алые языки, которые пытались лизать голубо­вато-стальное небо. Усадьба Дануильямов горела.

Она шла дальше по дороге, — жалкая, согбенная фигура, бредущая по короткой, но опасной тропе, которая отделяет колыбель от могилы. Её белая спина блестела в солнечном свете.

Немного позади нечто передвигалось зигзагами через луг, перескакивая через изгороди, запрыги­вая на нижние ветви случайно попадающихся де­ревьев. Оно приблизилось к воротам, которые вы­ходили на пыльную дорогу. Там оно остановилось; сморщенная, скукоженная голова склонилась в од­ну сторону. Шаркающий звук усталых, неуверен­ных шагов раздавался вдоль дороги; они миновали ворота и направились за низкую терновую изго­родь.

Джим-Попрыгунчик прыгнул.

Странница

Дом на заднем плане был старым, мужчина в шезлонге был молодым, лужайка и окружающий её сад были пропитаны солнцем, а девушка на ска­мейке, расположенной позади третьей розовой клумбы слева, была призраком. Питер не чувство­вал склонности к призракам; можно сказать, он был уверен, что никогда раньше не видел фанто­мов, поэтому для него было не важно, верить в их существование или нет. Если бы его спросили, он бы пожал плечами, улыбнулся и просто заявил: «Я не знаю». А теперь он знал. Девушка на скамейке была призраком.

Скамейка стояла в некотором отдалении, при­мерно в тридцати или сорока ярдах, и солнце све­тило ему прямо в глаза, поэтому ему следовало со­средоточиться. Она была молодой, с бледным ли­цом, обрамлённым чёрными, как ночь, волосами, длинное белое платье облекало её тонкую фигуру, как саван, её изящные руки лежали, сцепленные, на коленях, и она смотрела куда-то вниз. Этюд в белом, что-то из живописи Рафаэля; солнце не ка­салось её, лёгкий ветерок отказывался ласкать её волосы, скамейка не замечала её присутствия; она была фантазией, вторгшейся в реальность.

— Кэтрин, — нежно позвал Питер, и золотоволо­сое создание повернулось и искоса взглянуло на него.

— Да?

— Что это за девушка вон там? Темноволосая девушка на скамейке?

Кэтрин обернулась и посмотрела через плечо.

— Какая ещё девушка?

— Я сказал тебе: та, что на скамейке рядом с ро­зовой клумбой.

Кэтрин присела и заслонила глаза красивой ла­донью.

— Ты разрываешь меня — скамейка пуста.

Питер кинули пробормотал: «Что это со мной ?» — в то время как Кэтрин вернулась в лежачее по­ложение, которое позволяло солнцу прожаривать ей спину до тёмно-коричневого цвета.

— Как долго она пробудет там?

Это был важный вопрос, потому что он знал (и его не интересовал источник этого знания), что её существование, если это слово здесь уместно, зави­сит от многих неизвестных и сложных факторов. Сам факт того, что он вообще мог видеть, был не так уж далёк от чуда, и разуму следовало проявить осторожным, чтобы не совершить неверного дви­жения. Он очень медленно поднялся, не отводя ни на мгновение своих глаз от интересного явления, и скорее проскользнул, чем прошёл через лужайку. Он обогнул розовую клумбу и со странным чувст­вом сильного волнения приблизился к скамейке. Девушка не пошевельнулась. Это было похоже на рисунок, близкий к портрету, который утратил свой холст, и там была заметная прохлада в возду­хе, ничего общего не имеющая с печным жаром в доме и в саду. Теперь он был всего в трёх футах и мог рассматривать бледное лицо без морщин, меланхоличные глаза, белое платье с бахромой на манжетах и по нижнему краю.

Голос нарушил тишину и разбил неподвижную фигуру на дрожащую массу туманных пятен, и скамейка оказалась пустой: так побитые погодой щепки осыпаются с мёртвого дерева.

— Какого чёрта ты делаешь?

Он развернулся; его глаза выражали с трудом сдерживаемый гнев; Джимми Синклер наблюдал за ним с удивлённой улыбкой.

— Ты выглядишь, как кот, который собрался ко­го-то убить. Добыча сзади, старина.

Питер повернул голову в сторону Кэтрин, кото­рая продолжала наслаждаться всеми муками са­моистязания под пылающим солнцем. Он заставил себя улыбнуться.

— Я любовался твоей скамейкой. Она, должно быть, очень старая.

Сэр Джеймс Синклер посмотрел вниз на свою собственность с лёгким сардоническим выражени­ем: он ясно понимал, что его долг — с юмором относиться к эксцентричным прихотям гостя.

— Старше, чем я, хотя это ни о чём не говорит. Её поставили во времена моего дедушки. Должен сказать, я никогда не думал, что в ней есть что-то особенное.

Он явно ожидал объяснения; его глаза насмеш­ливо блестели, а Питер нахмурился, прежде чем пожать плечами и придать лицу беззаботное выражение.

— Я интересуюсь старыми вещами.

— Тогда тебе нужно встретиться с моей тётуш­кой, — Синклер взял его за руку и деликатно повёл обратно вокруг розовой клумбы. — Возраст важен только для антикварных вещей и портвейна. Всё остальное может быть вечно молодым. Моё дорогое дитя, — сказал он, глядя на Кэтрин с некоторым изумлением, — ты начинаешь напоминать очень вкусного жареного цыплёнка. Зачем ты это дела­ешь? Мне нравится, когда женщины розовые и бе­лые.

Кэтрин захихикала и посмотрела на красивого баронета с выражением голодной львицы.

— Я думала, что вы, мужчины, любите мясо хо­рошо приготовленным.

Джимми Синклер ухмыльнулся, прежде чем обойти остальных своих гостей, которые разлеглись на лужайке, находясь в разной степени наготы.

— Неужели это должно быть столь очевидным?

Девушка смотрела на удаляющуюся фигуру и замахала рукой с красными ногтями в нетерпели­вом жесте.

— Выдумка. Он симпатичный, а я люблю муж­чин постарше. Ревнуешь?

— Ты пришла со мной, и предполагалось, что так оно и будет дальше.

— О чёрт, — она легко дотронулась до его руки. — Ты милый мальчик. Я знаю, что тебе почти три­дцать, но ты всё ещё остаёшься милым мальчиком, который хочет защитить бедную маленькую девоч­ку от жестокого, отвратительного мира. Но, мой ангел, я не нуждаюсь в защите. Никто из нас в этом не нуждается, дорогой. Не дуйся.

— Я и не дуюсь. Но я тебя не понимаю.

— Ты мог бы жить сто лет назад, когда девушки моих лет держались в заточении, и их выводили только по праздникам.

— Возможно, — он мрачно кивнул, — но, по крайней мере, женщины вели себя так, как пола­гается женщинам.

— Они ложились спать в темноте, — заметила Кэтрин, — мы оставляем свет включённым. Это намного более забавно.

Синклеры обедали официально. То есть мужчи­ны надевали смокинги, а женщины наряжались в платья с открытой спиной, тем самым создавая культурную атмосферу, которую нарушил Джимми Синклер, слегка напившийся до того, как подали кофе. Леди Синклер, красивая холодная блондинка сорока лет, заметила по поводу этого, отхлёбывая из стакана холодный чай: