Рональд Четвинд-Хейс – Элементал и другие рассказы (страница 39)

— Я не понимаю ничего из того, о чём ты гово­ришь, — сказал Питер ласково. — Предлагаю тебе заткнуться и не мешать мне вести машину.

Часом позже они подъехали к главной двери многоквартирного дома, в котором жила Кэтрин; Питер не предпринимал никаких попыток выйти из машины, но продолжал сидеть, положив руки на рулевое колесо.

— Ты не подашь мне руку и не поможешь под­няться по лесннице с моими тяжёлыми сумками? — спросила она.

— Ты большая, сильная девочка, — сказал он.

Она готова была взорваться от ярости, но затем внезапно нахмурилась и посмотрела на него с не­которым беспокойством.

— Что это, чёрт возьми, значит? Такая жесто­кость — не в твоём духе.

— А что в моём духе? — он посмотрел на неё со странным выражением, которое можно было бы назвать безразличием, даже неприязнью. — «Ми­лый мальчик тридцати лет?» Когда я гляжу на тебя, я вижу лишь пластмассовую куклу в белом парике. Тебе особенно нечего мне предложить, — да я от тебя ничего и не хочу. Вроде как зажигать огонь, когда кончилось топливо. А оно кончилось.

Она вышла из машины и хлопнула дверью.

Он поднял шесть писем с коврика перед две­рью, открыл окна, затем пошёл в маленькую кух­ню, и включил там электрический чайник. Была какая-то печальная умиротворённость в исполне­нии простых домашних дел, хотя он и не был хо­рошим домохозяином. Выйдя в гостиную, он скор­чил гримасу, увидев заваленный стол, массу вы­брошенных рисунков, валяющихся на полу вокруг чертёжного стола — нечто вроде множества разби­тых мечтаний. Комната буквально требовала вме­шательства женской руки.

Вернувшись в кухню, он вылил кипящую воду на пакетик с чаем, и тот всплыл до самого края чашки, как утонувшая мышь. В холодильнике не было молока, поэтому он открыл банку со сгущён­кой и обильно налил его в коричневую жидкость, которая тут же стала напоминать болотную воду, смешанную с мелом. Он принёс чашку с блюдцем в гостиную и поставил на свой чертёжный стол; за­тем уселся и достал свой блокнот для рисования. Его пальцы держали карандаш, и он несколько минут играл им, постукивая по столу, обводя дере­вянные прожилки на сильно поцарапанном столе, затем он нарисовал ровные, прямые линии на бе­лом листе бумаги. Питер Уэйнрайт был архитекто­ром, а не художником, но эти линии стали обре­тать очертания — и сходство с печальным юным лицом, воспроизведённым на бумаге, и ему захоте­лось расплакаться, затеряться в трясине горя. За­тем он смял бумагу в плотный комок и швырнул в дальний конец комнаты.

— Я сходу с ума, — произнёс он вслух. — Это был сон. Это, должно быть, был сон.

Возможно, не было ничего удивительного в том, что она снилась ему той ночью. Она шла по длин­ной дороге, озарённой луной, а по обеим сторонам были бесплодные вересковые пустоши, которые тянулись вдаль, пока не исчезали у подножия вы­соких сумрачных гор. Яростный ветер трепал её платье и развевал чёрные волосы, и они колыха­лись позади, словно крылья ворона; и ужасное чув­ство безысходного отчаянья приносил этот ветер, замораживающий душу холод, заставлявший спя­щего дрожать в кровати. Затем он побежал, чтобы догнать её, но мог делать лишь большие плавные шаги, а одинокая далёкая фигура продолжала мед­ленно идти вперёд, странствуя по нескончаемой дороге времени.

Питер снова пришёл в себя; он поднялся с по­душки; всё его тело было в холодном поту, и он за­кричал:

— Что — что ты сказала?

Комната была окутана тенями, и тишина была пронизана страхом, поскольку казалось, что холод­ное отчаяние этого ужасного сна просачивалось сквозь открытую дверь. Затем раздался звенящий звук. Он был настолько внезапным и неожидан­ным, что Питер в какой-то момент не мог решить, что вызвало этот звук. Затем он повторился, и Пи­тер понял. Чашка застучала о блюдце. Он затаил дыхание и стал ждать. Лист бумаги зашуршал; мягкий удар говорил о том, что стул пододвинули к столу. Затем опять чашка застучала о блюдце.

Он выбрался из кровати, как лунатик, и про­брался на цыпочках к двери; его голосовые связки болели от желания заговорить. Но время для слов было неподходящим. Он должен быть уверен.

Гостиная представляла собою куб черноты, но чувство отчаянья ударило его, как ледяной взрыв с поверхности глетчера. Над его столом возвышалось белое очертание, как снежная плита на горном склоне. Чудо, любовь, потребность в защите, в комфорте — всё исчезло, накрытое волной чистого ужаса, особенно когда исчез свет, и комната по­грузилась во мрак. Он закричал: «Нет... не здесь!» — затем, как слепой, стал тыкаться по комнате в судорожных поисках выключателя. Чашка с блюд­цем упали на пол, и книга сползла со стола, затем свет включился, и он примостился за стулом, слишком испуганный, чтобы поднять взгляд, слишком парализованный страхом, чтобы двигать­ся.

Знакомое окружение постепенно помогло ему вернуть самообладание, и он, наконец, сумел вы­прямиться и оказался лицом к лицу с неприятной правдой. Он был трусом. Мечтателем, который дрожит, когда его мечта становится реальностью.

Комната была опрятной. Разбросанные клочки бумаги были собраны вместе и аккуратно сложены на столе. Его ботинки были вычищены и поставлены рядом с его любимым креслом. Разные предме­ты одежды, которые он оставил висеть на спинках стульев, были сложены и лежали на обеденном сто­ле; разбросанная мелочь расставлена ровными ря­дами на каминной полке. Рисунки, которые он ис­портил и отшвырнул в сторону, были разглажены и теперь украшали верхнюю панель телевизора. Только разбитые чашка и блюдце оказались не на месте. Осколки фарфора были немым свидетельст­вом того, что работа не закончена, что она была неожиданно прервана.

Питер в страхе оглядел комнату; он знал, что она всё ещё здесь, скрываясь от него, или будучи слишком застенчивой, чтобы выйти наружу и показаться.

— Послушай меня, — он говорил мягко; его глаза « стреляли» из одного угла комнаты в другой. — Послушай меня. Ты должна забыть прошлую ночь. Тогда всё было иначе. Сельский сад в лунном свете — ты принадлежишь ему. Понимаешь это? Ты при­надлежишь старому саду и деревянной скамейке. Но не этому месту. Боже мой, — не этому. Это ме­сто, где я живу и работаю. Ты не будешь здесь сча­стлива.

Звук его голоса затих, и несколько минут стояла успокоительная тишина, а затем из зала едва до­неслось нечто подобное девичьему хихиканью. Возможно, он был тем самым влюблённым, кото­рый сделал настолько абсурдное и возмутительное утверждение, что возлюбленная теперь дразнит его радостно и легкомысленно. Он чувствовал себя че­ловеком, поднёсшим огонь к сухому стогу сена. И вот он зажег роковую спичку. И теперь уже он не мог контролировать пламя.

— Пожалуйста, — прошептал он, — ты должна попытаться понять. Когда я сказал, что люблю те­бя, я имел в виду, что мне жаль...

Нечто зашевелилось за пределами его поля зре­ния, и, когда он стал вертеть головой, то увидел белое платье, исчезающее в двери его спальни. Затем послышался звук встряхиваемой простыни, взбиваемой подушки и, что хуже всего, негромкое радостное жужжание. Он распознал мелодию. Это была песня «Зелёные рукава».

Он сел на стул, чтобы провести так остаток но­чи. Его испуганный взгляд перебегал от двери в спальню к входу в зал, затем он стал осматривать кухню, совсем как голодный кот, который пытает­ся одним разом найти сразу три мышиных норки. Ближе к рассвету уставший мозг взбунтовался, и он заснул, и проснулся с воплем, когда пронзи­тельная боль обожгла его лоб. Когда он в испуге обернулся через плечо, он увидел стройную белую фигуру, выскальзывающую в зал. Он поднялся и посмотрел в зеркало над камином. На его лбу ос­тался красный отпечаток пары губ. Так он получил свой первый поцелуй.

— Иди ты к чёрту, — пролаяла телефонная трубка.

— Но, Кэтрин, — умолял Питер, — ты должна прийти. У меня... у меня полный бардак.

За две мили отсюда Кэтрин развалилась на сво­ей кровати, помахивая руками с только что на­крашенными лаком ногтями.

— Я пластмассовая игрушка в белом парике, — ты помнишь?

— Прости меня за это. Но ты единственная, кто может мне помочь. Если она увидит тебя, то, воз­можно, поймёт, что у неё нет никакой надежды, и уйдёт.

— Послушай-ка, — Кэтрин села и сжала теле­фонную трубку крепче, — насколько я понимаю, у тебя там какая-то шлюха, и я, по-твоему, должна вышвырнуть её?

— Не совсем так, — Питер тревожно посмотрел в сторону кухни. Звуки оттуда говорили, что для него готовился завтрак. — Когда я сказал «она», на самом деле я имел в виду «оно».

— Оно! — словесная пуля ударила ему в ухо. — Ты пытаешься шутить?

Он яростно замотал головой.

— Поверь же мне, нет ничего забавного в том, что здесь происходит. Пожалуйста, приезжай, и я постараюсь всё тебе объяснить.

Кэтрин бросила трубку, и новый звонок зажуж­жал, как разъярённая оса или предсмертный хрип надежды. С дрожащим вздохом Питер оглядел комнату; в квартире уже царила атмосфера полно­го порядка. Все подушки были взбиты; его рабочий стол напоминал хорошо оборудованную канцеляр­скую конторку, а на блокноте лежал цветок розы.

Осмелев, он пробрался в кухню и издал вздох облегчения, когда увидел, что никакой еды там не было приготовлено. Это, скорее всего, было не в её силах, но на столе стоял поднос с тарелкой, ножом и вилкой, чашкой с блюдцем, и электрический чайник стоял себе спокойно на газовой плите. Ни­что не указывало на чьё-либо вторжение, но что-то очень холодное прикоснулось к его руке, и он стремглав побежал в ванную — единственное ме­сто, как подсказывал ему инстинкт, куда она ни­когда не войдёт. Он побрился, затем неторопливо принял ванну, а через некоторое время раздался мягкий стук в дверь, который могла бы устроить любящая жена, чтобы напомнить медлительному мужу, что завтрак готов, и ему следует поторо­питься, иначе еда испортится. Он причесался и заметил, что красный знак от её губ начал исче­зать, но он всё ещё ощущал лёгкий холод на левой руке, и он снова вздрогнул, когда деликатный стук повторился.