Рональд Четвинд-Хейс – Элементал и другие рассказы (страница 32)

Чрезвычайно милая девушка отошла от кухон­ного стола, за которым она нарезала картошку, и быстро подошла к миссис Браунинг, перед которой она встала неподвижно, склонив голову.

— Да, Мэм.

— Мэри, ты заберёшь Джейн наверх и просле­дишь, чтобы она вернулась подходяще одетой. Она будет жить с тобой в одной комнате.

— Да, мэм. Спасибо, мэм.

Харриет последовала за своей проводницей по крутой винтовой лестнице наверх и вскоре вошла в маленькую комнату, окна которой выходили на задний сад. Из мебели там были две узкие кровати, умывальник и стенной шкаф. Мэри была до краёв наполнена любопытством, и, едва она закрыла дверь, с её языка сразу же посыпались вопросы.

— Как получилось, что у тебя вся одежда порва­на? Садовник Джем говорит, что ты приехала сю­да на коне лорда. Это он разорвал твою одежду?

— Нет, — Харриет покачала своими золотисто­коричневыми прядями. — Это был ужасный ста­рый пастор.

— Ах, преподобный Дэйл. Он жестоко ненави­дит это место и говорит, что все мы, кто здесь жи­вёт, — отродья Сатаны.

— Почему? — Харриет сняла свою изорванную одежду, которую она осмотрела с большим сожале­нием, а Мэри открыла дверь стенного шкафа и достала оттуда чёрную юбку и белую блузку.

— Ну, говорят, что все загадочные события про­исходят в этом месте со времён отца нашего гос­подина. Здесь есть большая комната наверху, пря­мо под крышей, и люди видели сверкающие оттуда вспышки света и слышали ужасные крики. А за­тем как-то утром старый лорд был обнаружен мёртвым. Говорили, что он принял яд или что-то в этом роде.

— Как ужасно! — Харриет содрогнулась. — А ты не боишься?

Мэри покачала головой.

— Нет, я не обращаю внимания на подобные разговоры, хотя я не поднимаюсь на верхний этаж с наступлением ночи. К тому же, платят здесь хо­рошо, и хотя миссис Браунинг — мегера, работа здесь не такая уж тяжёлая.

Пока они разговаривали, Харриет оделась, и те­перь на ней был костюм такой же, как и у Мэри: длинная чёрная саржевая юбка и блузка с откры­тыми плечами. Она не обрадовалась этому послед­нему предмету одежды — Мать не раз утверждала, что лицо и кисти рук — это единственные части тела, которые уважаемая женщина может оголять для всеобщего обозрения.

— Мне это не кажется правильным, — начала она, но Мэри рассмеялась.

— Ты скоро привыкнешь . Это всего лишь плечи. Некоторые леди оголяют три четверти своих титек и не считают это чем- то дурным. Такова прихоть её светлости. Дома мы, молодые служанки, должны носить такую одежду. Это никому не причиняет зла. Но это заставляет пастора вопить.

Она положила рваное платье Харриет на кро­вать и вздохнула.

— Жаль. Но нитка с иголкой скоро приведут это в порядок. А теперь нам лучше спуститься вниз, не то в миссис Браунинг проснётся древний Каин, а уж язычок у неё острый — будь здоров.

Когда Харриет снова оказалась на кухне, миссис Браунинг бросила на неё быстрый взгляд, после чего сказала: — За дверью висит рабочий халат. Надень его, потом отправляйся в судомойню и на­чинай чистить кастрюли. А то мы все тащимся сзади, как ослиный хвост.

В течение последующих дней Харриет начала до определённой степени понимать, почему препо­добный Дэйл питал такие резко выраженные опа­сения по поводу домочадцев в усадьбе Дануильям. За исключением миссис Браунинг, вся прислуга женского пола была молодой и чрезвычайно мило­видной. Другая беспокоящая часть сведений за­ключалась в том, что лишь немногие проходили до конца свой месячный испытательный срок. Теку­честь женского персонала была тревожно высокой. Однажды, занимаясь мытьём посуды, она услыша­ла, как Джем — главный садовник — и Хеккет — бородатая угрюмая личность — разговаривали, по­пивая пиво за кухонным столом.

— Новенькая-то стройная. Славное будет ку­выркание в сене.

Харриет не могла понять, что значит это заме - чание, зато, понимая, что «новенькая» — это, без всякого сомнения, она, насухо вытерла руки и стояла, слушая дальше.

— Долго не продлится, — заявил Хеккет. — У них так не бывает. После короткой беседы с её светлостью они уезжают.

— Это странная вещь, — Джем снова наполнил свой стакан из глиняного кувшина. — Почему так? Всё, вроде, в порядке, пока они не поимеют маленький душевный разговор с её светлостью. Сколько ящиков и рыдающих девок ты уже отвёз в «Ройал Джордж»... Они говорили что-нибудь толком или вроде того?

— Может быть, — грубо пробормотал Хеккет. — Может быть.

На минуту наступила тишина, и Харриет поду­мала, что, возможно, их разговор закончился без­результатно. Затем Хеккет заговорил снова, но на сей раз пониженным, хотя и прекрасно слышным голосом.

— Джем, если я скажу тебе что-то, типа, дове­рительное, ты обещаешь хранить это у себя под шляпой?

— Я буду молчать, как могила, — пообещал Джем. — Ты же сам знаешь, — я не трепло.

— Что ж , — сказал Хеккет и прочистил свою глотку, — возможно, я и не стал бы тебе говорить, потому как его светлость дал мне золотую монету, чтоб я держал язык за зубами, но у меня это сидит в голове, и я хочу от этого избавиться, если ты по­нимаешь, о чём я.

— Ну да, мужик. Уже давай.

— Так вот, примерно две недели назад, — ты помнишь эту рыжеволосую штучку Клару? Только её по-настоящему звали Дженни Биннс. Ну вот, она пошла наверх для короткого разговора с её светлостью. Она была такая радостная, думала, что её допустят к верхнему этажу, а я ей ничего не сказал; без разницы. Вероятно, было где-то пол­седьмого, когда его светлость зашёл в каретный сарай, заглянул вовнутрь, а потом и говорит: «Хек- кет, Клара заболела; я хочу, чтобы ты отвёз её к доброй Сестре, — так он сказал. — Я поскачу сле­дом и встречусь с Матушкой-Настоятельницей». Я подумал, что это забавно, сечёшь? По-любому, я поднялся в комнату её светлости, а там была де­вушка, которая выглядела так, как будто бы у неё был припадок. Она была онемевшей, голова запро­кинута, а её глаза — чёрт бы меня побрал! Подума­ешь, что она увидела самого Старину Дьявола.

— Ты, наверно, подумал, — спросил Джем низ­ким, дрожащим голосом, — что она мертва?

— Нет, мужик. Такая чушь не про меня. Но я скажу тебе кое-что ещё. У неё на спине было три ярко-красных царапины.

— Нет! — произнёс Джем, задыхаясь. — Ты меня разыгрываешь.

— Это такая же правда, как и то, что я сижу здесь. Её блузка была вся разорвана, а на её спине были царапины, похожие на отметины когтей. Не знаю, что они об этом подумали в Монастыре. Мож-быть — бешеная собака. Во всяком случае, её светлость была в ярости. Всё бормотала, что она должна быть единственной.

— Как ты думаешь, что она имела в виду? — спросил Джем.

— Бог знает. Но... Теперь ни слова. Сюда идёт старуха Браунинг.

Харриет вернулась к мытью посуды, пытаясь понять, что подразумевал весь тот разговор. И сверх того — каким человеком могла быть леди Дануильям?

— Мэри, а ты когда-нибудь видела леди Дану- ильям?

— Однажды или дважды.

Мэри мыла ноги в глиняной бочке.

— Она иногда гуляет в маленьком саду. А что?

— Мне просто интересно. А ты не поднималась наверх к ней?

— О, я понимаю, что ты имеешь в виду. — Мэри вытекла ноги полотенцем, а затем, открыв окно, вылила содержимое бочки в сад. — Это чтобы капуста лучше росла. Нет, миссис Браунинг сказала, что её светлость захочет поговорить со мной через некоторое время. Но пока ничего такого.

Мэри залезла в постель и задула свечку, прежде чем глубоко зарыться в перьевой матрас. Она хрюкнула от полного удовлетворения.

— Никогда не спала на перьевом матрасе до тех пор, пока не очутилась здесь. Просто гордость раз­бирает.

— Какая она? — спросила Харриет.

— Кто?

— Леди Дануильям.

— О, я никогда не разговаривала с ней. У неё милое лицо, но она изуродована.

— Изуродована!

— Да, — Мэри повернулась, и её кровать за - скрипела. — У неё горб. Это ужасно. Огромная вы­пуклость, которая выступает у неё за плечами. Я никогда не видела ничего подобного.

— У нас в деревне был горбун, — сказала Харри­ет, — и мальчишки постоянно издевались над ним. Он был неприятным человеком, который бил своего осла.

— Если ты будешь насмехаться над леди Дану- ильям, тебя, скорее всего, поколотит миссис Брау­нинг. А теперь давай спать. Завтра утром нам надо будет рано вставать.

На следующее утро миссис Браунинг вызвала Харриет из посудомоечной и вручила ей жёсткую щётку и совок.

— Нора внизу, у неё флюс. Ты должна подме­нить её. Поднимись наверх на лестничную пло­щадку и почисти ковёр. Не устраивай беспорядка.

Харриет взяла совок и щётку и не без некоторо­го чувства тревоги, поскольку раньше она не была в верхней части дома, поднялась по лестнице. Лорд Дануильям был добр, когда освободил её из цепких лап преподобного Дэйла, но она инстинктивно по­нимала, что это была та доброта, которую он про­явил бы по отношению к собаке, над которой из­деваются; им двигало именно такое желание. Ро­дители учили её бояться и уважать людей из выс­шего общества, и страх всё сильнее охватывал её, пока она поднималась по большой лестнице.

Ковёр был толстым; её ноги утопали в нежном ворсе, и она всячески пыталась смотреть во все стороны одновременно. Массивные картины в по­золоченных рамах выстраивались по стенам; вели­колепная люстра свисала с высокого потолка, ко­торый возвышался над лестничной площадкой и холлом. Лакей, сверкающий своей парчовой ливре­ей сливового цвета и в напудренном парике, про­кладывал себе путь через лестничную площадку и посмотрел на неё с высокомерным презрением.