Rona Blackwood – Dark Bonds (страница 9)

Как же я не ценила свою простую жизнь в уютной старой кровати, под грубым, но чистым одеялом, рядом с любимыми людьми, под звуки их спокойного дыхания. Каждую мелочь, которую я сейчас отдала бы за глоток воды и кусок хлеба.

Как только бионги напились, нас, мокрых и дрожащих, повели обратно к месту ночлега. Орки развели новый костёр – не для нас, а для себя. Ярко вспыхнули языки пламени, затрещали, выжигая сырость из собранных веток. Один из орков, тот, что помоложе, с ещё не обветренным до грубости лицом, подошёл к нам. Без слов, с привычной силой он привязал нас верёвками к толстому корню старого дуба так, чтобы мы могли сидеть, но тепло костра до нас не доходило, оставаясь дразнящим обещанием в двух шагах.

Мы плюхнулись на сырую землю в полном, гнетущем молчании. Разговаривать не было сил, да и не о чем. Но наши взгляды против воли устремились к оркам, собравшимся у огня. Они достали из мешков плоские лепёшки из грубой муки, копчёное мясо, жирные коренья и принялись жарить всё это на раскалённых камнях. Дымный, маслянистый, невероятно сытный запах ударил нам в ноздри. Желудок, забывший о еде в вихре боли и страха, отозвался диким, животным спазмом. Во рту предательски скопилась слюна, смешавшись с остатками горькой крови на губах. Я видела, как Берн сглатывает, отводя взгляд, а Кельман просто смотрит на огонь, плотно сжав челюсти.

Я прислушалась. Сквозь треск пламени и шипение жира доносился их разговор. Хриплые и низкие голоса звучали не как боевые кличи, а как обычный бытовой гул.

– …а она, представь себе, Грот, встала и пошла! – говорил один широкоплечий орк с седой прядью в чёрной гриве. Он жестикулировал куском мяса. – Прямо от печи к порогу, как ни в чём не бывало. Я чуть уху не расплескал от изумления.

– И не упала? – спросил другой, помоложе, тот, что жарил лепёшки.

– Как не упала! В дверной косяк носом тюк! – старый орк засмеялся, и смех его был грубым, но тёплым, откровенно радостным. – Заревела, конечно. Но потом снова поползла, упрямая, как горный козёл. Жена говорит, вся в меня.

– В тебя, – фыркнул третий, чинивший порванный ремень. – Та же квадратная башка. Только стукнется на пару лет позже.

Поднялся добродушный ропот, смешки. Они говорили о дочери. О первых шагах. О бытовых, крошечных, но вселенски важных вещах.

В душе что-то дрогнуло. Не умиление – ошеломление, граничащее с ужасом. Какой-то внутренний фундамент, на котором держался весь мой образ «орка-чудовища», дал трещину. Такие огромные, свирепые на вид существа… говорят о том же, о чём говорил бы мой отец, будь он жив. О детях. О доме. О маленьких семейных победах.

Мне вспомнилось, как мы с Эмилем, ещё совсем маленькими, гонялись по двору с обрезками досок вместо мечей. Я, уже тогда чувствуя ответственность старшей сестры, не поддавалась. Один мой отточенный (как мне тогда казалось) удар – и он грохнулся на спину в лужу. Замолчал на секунду, губы задрожали… а потом стёр кулаком единственную предательскую слезу, поднялся и снова пошёл на меня, сосредоточенный и яростный. «Я ещё вырасту!» – крикнул он тогда. И в эту секунду я так скучаю по нему, что в горле встаёт ком.

Тем временем их разговор перешёл в другое русло.

– Сколько ещё до города? – спросил молодой.

– Ох, чуть больше дня пути, если погода не испортится, – ответил седой. – К последней четверти луны, с божьей помощью, будем дома. Мне ещё забор чинить, он наполовину развалился.

– А мне – новую крышу на сарай ставить, – вздохнул третий. – Протекает, как решето. После таких дождей там, наверное, целое озеро.

– Зато дома, – просто сказал седой, и в его словах прозвучала глубокая, простая удовлетворённость. – Поужинаем нормально, поспим в своей постели. А не на этой проклятой сырой земле.

Они говорили о возвращении домой, о ремонте забора, о протекающей крыше. У них были дома. Семьи. Планы на жизнь после этого похода. Они не были бездушными орудиями войны – они были людьми, пусть и другой расы, с другой кожей и клыками, но с такими же заботами и привязанностями.

И в этот момент меня пронзила мысль, ещё более страшная, чем все предыдущие. А что, если те орки, что пали на стене, тоже оставили где-то там, в своих поселениях, таких же маленьких девочек, которые ждут папу? Или старый забор, который так и не починят? Я убила одного из них. Не чудовище. Не абстрактного «врага». А того, кто мог быть таким же отцом или мужем.

От этой мысли стало физически тошно. Я отвернулась от огня и уткнулась лицом в колени. Запах еды теперь казался не соблазнительным, а отвратительным. Смех орков – не человечным, а чудовищно нормальным, от чего становилось только хуже. Я хотела ненавидеть их просто и чисто, как монстров. А они не давали мне этой простоты. Они разбивали мой чёрно-белый мир на тысячи оттенков серого, кровавого и невыносимо сложного.

И среди всего этого я снова поймала взгляд того, седьмого орка. Он сидел чуть поодаль, не участвуя в разговоре и не притрагиваясь к еде. Он просто смотрел в темнеющий лес. И в его каменном молчании, в его устаревшем, чуждом облике вдруг почудилось нечто даже более пугающее, чем простая жестокость его сородичей. Потому что от него вообще не веяло жизнью. Ни жестокой, ни простой. От него веяло окончанием всех разговоров у костра.

– Эльфийские отродья, полакомитесь, – прикрикнул один орк, тот самый седой, что рассказывал о дочке. Он небрежным жестом швырнул в нашу сторону несколько ломтиков чёрствого, заплесневелого по краям хлеба и пару обглоданных костей с остатками жил. Хлеб упал в грязь, но это не имело значения.

Сначала была тишина. Потом, как будто сработала пружина, незнакомый стражник и Кельман рванулись к еде. Не встали – поползли, короткими, жадными рывками, сбиваясь в кучу, хватая и засовывая в рот всё, до чего могли дотянуться. Звуки были животными: хруст, чавканье, сдавленное кряхтенье. Берн смотрел на них с каменным лицом, потом медленно, будто преодолевая отвращение, поднялся и, стараясь сохранить тень достоинства, подобрал упавший в сторону кусок. Он отломил половину и молча протянул мне.

Я взяла. Хлеб был влажным от грязи, безвкусным и жёстким, как древесная кора. Я жевала его медленно, чувствуя, как крошки царапают горло. Голод, скрутившийся в желудке клубком, лишь злобно дёрнулся и затих, не утолённый. Но это было лучше, чем пустота. Лучше, чем воздух.

Ночь наступила быстро, принеся с собой колючий, пронизывающий холод, от которого днём не спасала даже жара. Мы, четверо, инстинктивно прижались друг к другу спинами, пытаясь сохранить крупицы тепла. Не было речи о страже или ранге – было выживание. Я чувствовала, как дрожит за моей спиной Берн, как тяжело и ровно дышит Кельман. Спали урывками, проваливаясь в беспокойное забытье, где кошмары смешивались с реальной болью в конечностях. Просыпались от каждого шороха, от храпа орков, от собственного озноба.

Нас разбудили не свет и не птицы. Грубый пинок под рёбра, заставивший выдохнуть весь воздух. Над нами стоял тот самый молодой орк.

– Подъём, свиньи, – произнёс он без особой злобы, скорее с привычной брезгливостью, как будто поднимал тяжёлый, неприятный груз.

Всё повторилось. Тугие узлы на запястьях, впивающиеся в старые синяки. Длинные верёвки, привязанные к сёдлам. Рывок – и мы снова зашагали, волоча ноги по уже знакомой, ненавистной земле.

Второй день пути стал размытием боли. Он не был похож на первый, с его шоком и острой агонией. Это было глубокое, тотальное истощение, которое проникало в кости и вымывало из головы всё, кроме самого примитивного ритма: шаг, вдох, боль, шаг. Лес менялся – то густел стеной из мрачных елей, то расступался, открывая каменистые осыпи, по которым было почти невозможно идти привязанным. Солнце снова палило немилосердно, но я уже почти не чувствовала его жара – только липкую, солёную плёнку пота под одеждой и на шее под стягивающей верёвкой.

Я шла, уставившись в землю, и мир сузился до паттерна трещин на высохшей грязи, до корней под ногами, до ритмичного покачивания крупа бионга впереди. Мысли, если они и были, плавали где-то далеко, вязкие и бессвязные. Зачем? Зачем всё это? Почему я? Вопросы не требовали ответа. Они просто висели в пустоте, как пыль в солнечном луче. Иногда в голову пробивался образ: мамины руки, разминающие тесто. Эмиль, смеющийся с полным ртом персика. Но эти картинки были призрачными, нереальными, как сон о другой жизни, которую кто-то рассказал, но я не жила. Настоящим была только тяжесть в ногах, жжение в лёгких и та огненная корона пульсирующего дискомфорта на голове, которая теперь казалась почти частью меня.

В какой-то момент на крутом подъёме незнакомый стражник споткнулся. Он упал вперёд, не успев выставить руки, и грузно шлёпнулся на камни. Верёвка на его запястье натянулась, дёрнув седло бионга. Животное фыркнуло и остановилось, что вызвало раздражённый окрик впереди идущего орка.

Я автоматически замерла, ожидая удара. Так всегда было в казармах – упал, поднялся, получил за задержку. Но орк, что шёл сзади (тот самый седой, «дедушка»), только тяжко вздохнул. Он подошёл, не спеша, и не пнул лежащего, а наклонился. Его огромная, зелёная рука обхватила плечо эльфа.

– Давай, вставай, – пробурчал он без доброты, но и без злобы – с усталым терпением человека, которому некогда возиться. – Ноги-то есть? Поднимай.