Rona Blackwood – Dark Bonds (страница 11)

Этот город не пытался быть красивым в нашем понимании. Он был фундаментальным. Неприступным. Вечным. И его открытость была не уязвимостью, а высшей степенью высокомерия – уверенности в своей неуязвимости. Он говорил на языке, который мы забыли, и стоял на земле, которую мы считали дикой. И вид его, величественный и абсолютно чуждый, добивал во мне последние остатки понимания мира. Всё, что я знала о силе, о цивилизации, о врагах – всё это было неправдой, детской сказкой. Настоящая сила выглядела вот так. И она принадлежала не нам.

Несколько стражей, полностью облачённых в доспехи, встретили своих собратьев. Каждый косо смотрел на пленников, но при этом – с огромным любопытством. Посреди дороги орки отвязали нас, отдав «поводок» стражникам.

Нас повели по закоулкам между высокими каменными домами. В один из них мы зашли, как непослушные псы, подгоняемые дёрганьем верёвки. Это была тюрьма. Но не обычная – более холодная и мерзкая. Повсюду следы засохшей крови и даже куски плоти. Нервы были на пределе, я беспрерывно стучала пальцами по ноге.

Тошнота усилилась, как только орк открыл дверь в просторную комнату – оттуда шло марево от смрада и крови. Я почти опорожнила желудок, но через силу сдержалась. Бросив нас гнить в комнате без окон, орки покинули нас. Я упала от бессилия, ноги дрожали и вибрировали. Не могла пошевелиться.

Через некоторое время один орк вернулся, бросил еды и с неприязнью плюнул прямо перед блюдцем, после чего вышел, заперев дверь.

Голод убивал, и я, преодолевая отвращение, запихивала в себя эту мерзость. Сомневаюсь, что отличало эту пытку от медленной смерти. Мы потеряли счёт времени в этой комнате. Еду – если это можно было так назвать – нам приносили редко и молча, не глядя в глаза. А в один из дней орк, не говоря ни слова, вцепился в шиворот того эльфа-стражника со стены и выволок его прочь, оставив нас в леденящей душу догадке о его судьбе.

Ждать ответа долго не пришлось. Спустя несколько минут мы услышали истошный крик из соседней комнаты. Это вопил бедный эльф. Такой яростный, пропитанный всем ужасом вопль врезался в мои изуродованные уши. Я заткнула их руками, лишь бы не слышать его мучения. Вопль прекратился спустя продолжительное время. Тишина показалась ещё страшнее.

И тут же открывается дверь в нашу комнату. Орк с окровавленным торсом и руками приближается ко мне. Я начинаю пятиться, хватаясь пальцами за хоть что-нибудь. Но всё тщетно. Он с лёгкостью хватает меня за шкирку и вышвыривает из комнаты. Холодная дрожь будоражила каждый сантиметр тела. Глаза метались по сторонам в надежде отыскать выход, хоть что-нибудь. Были лишь голые каменные стены, покрытые мхом и плесенью.

Меня заводят в небольшое помещение. Стоит один стул, а под ним – лужа свежей алой крови. Это было неудивительно. Я прекрасно понимала, что меня ждёт, но тело… было в агонии от предвкушения всего ужасного.

Усадив и привязав меня к стулу, орк вышел. В комнату зашёл другой. Он выглядел чуть иначе, чем те, что я видела. Чуть человечнее. Одет в простые штаны и рубашку. На руках – браслеты, на пальцах – кольца, волосы каштанового цвета аккуратно заплетены.

Когда он заговорил, в его бархатном голосе слышалась неподдельная, глубокая усталость и… сожаление.

– Прошу прощения за обстановку, – он жестом обвёл грязную, кровавую камеру. – Меня зовут Гарз. В иных обстоятельствах я бы предложил тебе чаю и мы бы поговорили о… поэзии, что ли. Но обстоятельства таковы, какие есть. Мне нужно задать тебе несколько вопросов. Чем честнее ты ответишь, тем… быстрее это закончится. Для нас обоих.

Он задавал вопросы, слушая мой лепет, и я видела, как в его глазах медленно гаснут последние искры надежды что-то узнать. Когда я закончила, он долго смотрел в пол.

– Я верю тебе, – тихо сказал он. – И мне от этого лишь хуже. Потому что теперь я должен передать тебя ему.

Он посмотрел на палача у двери, и в его взгляде была не ненависть, а стыд. Он подошёл к нему и сказал, отвернувшись:

– Она чиста. Ничего не знает. Но приказ есть приказ. Сделай это… по-быстрому. Не издевайся.

Последнее было сказано уже не как приказ, а как мольба. И от этой мольбы становилось втрое страшнее.

Договорив, он вышел из комнаты.

Оставшийся орк подошёл ко мне с ужасающей улыбкой и достал свой кривой нож. Он медленно ввёл его под самый край нагрудника. Сталь входила в плоть. Крик застрял в горле, я не могла произнести ни звука.

…Сталь входила в плоть, вонзаясь всё глубже и глубже. Сначала – холод. Потом – жар, растекающийся по жилам вместо крови. Крик застрял в горле и умер там, так и не родившись.

Вот и всё? – пронеслось обрывком. Не в бою. Не на стене. А здесь, как животное…

Звуки отплыли первыми. Хрип палача, скрежет замка – всё потонуло в нарастающем, ватном гуле. Потом поплыл свет. Суровое пламя факела растеклось по стене золотой лужей, померкло.

Осталось только ощущение падения. Не в яму, а из себя. Будто я – песочные часы, и последние зёрна самой себя стремительно сыплются в никуда.

Последним, прежде чем тьма накрыла с головой, мелькнул образ: солнечный зайчик на полу нашей кухни. Эмиль гоняется за ним, а я смеюсь. Как же это было давно… и как близко.

И не стало.

Я знаю, что умерла.

Глава 4

Сознание вернулось внезапно. Без пробуждения, без тумана – щелчком, будто кто-то вколотил меня обратно в реальность.

Я стояла. На ногах. Руки… были свободны. Первое чувство – дикая, животная надежда. Сон? Спасение?

Оно умерло в следующее мгновение.

Я стояла в строю. Ряд за рядом, плечом к плечу, двигались эльфы. Их лица были пусты, глаза смотрели в никуда, в них не было ни мысли, ни страха – только покорность выдохшейся свечи. На всех – простые серые рубища. И цепи. Не на запястьях. Тонкие, почти невесомые оковы из чёрного металла вились вокруг шеи каждого, мягко позванивая, и тянулись куда-то вперёд, в невидимую точку, ведя нас, как поводья.

Я посмотрела вниз – на себе такая же тряпка. На шее – холодная, живая тяжесть. Я рванулась, схватилась за обруч пальцами. Металл был тёплым, как кожа, и пульсировал в такт чужому, медленному сердцебиению.

– Не надо рваться. Бесполезно, – тихий, безжизненный голос слева. Молодой эльф-воин с лицом, на котором застыла вечная усталость. – Они только сильнее сожмутся. Идём.

Рассеянность была всепоглощающей. Мысли не могли зацепиться. Где я? Что это? Почему я жива? Вопросы отскакивали, как горох от стены. Вместо них – лишь ощущения, яркие до боли. И они были… неправильными.

Вокруг не было ни тьмы, ни котлов с кипятком из проповедей. Это было… величественно.

Мы шли по бесконечной, отполированной до зеркального блеска мостовой из чёрного обсидиана. Под ногами отражались наши бледные, оборванные фигуры и пылающее небо. А небо… Оно было огромным, сводчатым потолком этого мира. Там не было ни солнца, ни звёзд. По багрово-чёрной тверди, будто по мрамору, ползли жидкие реки магического пламени. Синего, фиолетового, ядовито-зелёного. Они медленно перетекали друг в друга, мерцая, отбрасывая на всё вокруг призрачные, движущиеся тени. Это заменяло свет. Это заменяло всё.

По сторонам дороги вздымались исполинские, стройные пилястры из того же тёмного камня, но не грубые. Они были покрыты идеальной, чудовищной резьбой. Там изгибались сцены войн, падений городов, страданий – но изображённые с таким ледяным, математическим совершенством, что они вызывали не ужас, а оцепенение. Это была не ярость хаоса. Это была документация. Каталог страданий, возведённый в абсолют.

Воздух был прохладным, стерильным и имел сладковатый привкус, как от перезрелых плодов и… пепла. Им было легко дышать, но каждый вдох наполнял лёгкие тоской.

А ещё – тишина. Ни стонов, ни криков. Только мерный, покорный шорох сотен ног по зеркальному камню, лёгкий звон цепей и далёкий, похожий на органный гул, исходящий от самих стен.

Это было красиво. Нечеловечески, божественно красиво. И от этой красоты хотелось выть, потому что в каждой идеальной линии, в каждом переливе пламени читалась одна простая истина: здесь нет места надежде. Здесь всё – навсегда.

Я шла, не в силах осознать. Я была пустым сосудом, в который медленно, по капле, вливается новый, чужой ужас. Ужас не от боли, а от беспредельного, упорядоченного равнодушия этого места. Здесь не мучили. Здесь обрабатывали.

И в этом безмолвном, пылающем марше к неведомой цели я наконец поняла.

Это не сон. Это не плен.

Это – после.

Путь казался вечным и в то же время закончился за мгновение. Впереди, в стене из чёрного обсидиана, зияли невысокие, арочные врата, похожие на вход в склеп. Возле них, в позе изваяния, стояло существо.

У него было человеческое тело в безупречно сшитом камзоле, бледная, почти фарфоровая кожа и… рога. Не козлиные, а изящные, будто выточенные из чёрного дерева, они вились от висков, повторяя линию черепа. Но самое страшное были глаза – чёрные, без единого просвета, словно отверстия в саму пустоту.

– Элея, дочь Фирель и Келеборна. Проходи дальше, – произнёс он спокойно, с такой же скукой, с какой читают список провизии, и жестом указал за ворота.

Холод пробежал по спине. Это не было вопросом. Это было констатацией.

– Я… дочь Лои, – выпалила я, и голос прозвучал неуверенно, детски-тонко.