Rona Blackwood – Dark Bonds (страница 10)
Он не дёрнул, а скорее поддержал, помогая тому встать на колени, а потом и на ноги. Стражник, весь бледный и дрожащий, лишь кивнул, не поднимая глаз. Орк проверил узлы на его запястьях, убедился, что не развязались, и хлопнул его по спине так, что тот чуть не упал снова.
– Шагай внимательней. Не растягивай строй.
И всё. Никакой жестокости. Просто устранение помехи. Как поправили бы сбрую на лошади. В этом жесте не было человечности – но не было и особой бесчеловечности. Была потрясающая, леденящая обыденность. Мы были для них не объектами ненависти, а ценным, но хлопотным имуществом, которое нужно доставить в целости. И это, возможно, было унизительнее любой ненависти.
Я смотрела на спину впереди идущего орка и больше не видела в ней чудовища. Видела существо, усталое от долгого пути, думающее о доме, выполняющее приказ. И от этого понимания внутри росла не ненависть, а глухая, беспомощная ярость, смешанная с таким же беспомощным недоумением. Весь мир перевернулся с ног на голову, и я не знала, как в нём теперь жить. Как ненавидеть того, кто только что помог подняться твоему товарищу? Но как забыть того, кто с холодным любопытством отрезал тебе уши?
К вечеру второго дня, когда мы снова остановились у очередного ручья, я уже почти ничего не чувствовала. Только пустоту. И бесконечную, утомительную дорогу впереди.
Сон в ту ночь был не сном, а полупрозрачной пеленой, сквозь которую проступали реальные ощущения: ломота в каждом суставе, холод земли под боком, тихие стоны Берна или Кельмана. Я проваливалась в беспамятство и тут же выныривала из него от острой боли в ранах или от спазма в пустом желудке.
И сквозь эту дремотную муть, сквозь размеренное посапывание бионгов и треск затухающего костра до меня донеслись голоса. Негромкие, усталые. Двое орков, оставленных на страже, сидели у огня и не спали.
– …и зачем ты ей уши подрезал, Дорн? – спросил молодой голос с ленивым любопытством. – Ради забавы?
Наступила пауза. Только шипение влажного полена в огне.
– Не ради забавы, – ответил второй голос. Он был ниже, хриплее, и в нём звучала тяжёлая, застарелая усталость, как у камня, который слишком долго пролежал на одном месте. – Видишь её, бледную, с этими… с острыми кончиками? Такие же были у той, что в Ржавой Долине.
– В Долине? – молодой, кажется, нахмурился.
– Эльфы, – проскрипел Дорн, и в его голосе впервые прозвучало что-то помимо усталости – тупой, глухой огонёк ненависти. – Год назад. Напали исподтишка, на рассвете. Не войско, а банда каких-то… рейдеров. Жгли дома, резали скот. Мою Грэну… – он замолчал, и в тишине было слышно, как он с силой выдохнул. – Мою Грэну нашли у ручья. С ножом в спине. И уши… уши той, что это сделала, торчали, как два проклятых лезвия. Такая же беловолосая стерва.
Я лежала, не шевелясь, застыв в ледяном параличе между сном и явью. Его слова вонзались в сознание, как те самые лезвия.
– И что, ты её… – начал молодой.
– Нет, – отрезал Дорн. – Убежала, крыса. А когда увидел эту… – он, видимо, кивнул в мою сторону, – всё вспомнилось. Как Грэна лежала. Как кровь на траве растекалась. И эти уши. Руки сами собой. Погорячился, да. Вождь потом всыпет за порчу товара… Но смотреть на эти острые кончики… Не могу.
Он снова замолчал. Молодой орк что-то пробормотал, не то в утешение, не то в осуждение. Потом они заговорили о чём-то другом – о продовольствии, о том, сколько ещё идти.
А я лежала, глядя в потёмки сквозь прикрытые ресницы. Внутри всё перевернулось, застыло в странном, болезненном онемении.
Это не оправдывало его. Ничего не оправдывало. Но это лишало ненависть её простоты. Я теперь была для него не просто эльфийкой, не просто пленницей. Я была живым воплощением его кошмара, ходячим напоминанием о самой страшной потере в его жизни. И он, в своём горе и ярости, сделал из меня уродливый сувенир, уродливый ответ на ту, старую рану.
А что, если та эльфийка из Ржавой Долины тоже считала, что поступает правильно? Мстила за что-то своё? Мысль была чудовищной и неизбежной.
Я смотрела в темноту, и образы смешивались: улыбающаяся мама Лоя и неизвестная оркская женщина Грена, убитая у ручья. Маленький Эмиль с деревянным мечом и дочка седого орка, которая только учится ходить. Я, с кинжалами в руках на стене, и та, другая, беловолосая эльфийка с ножом, занесённым над спиной.
Где здесь правые? Где виноватые? Круг вражды и боли закручивался в бесконечную, кровавую спираль, в которую нас всех затянуло. А я, с моими обрубками ушей, была теперь и жертвой, и невольным символом чужой вины, и живым доказательством того, что ад – это не преисподняя. Ад – это здесь, на земле, и его творят сами эльфы. И орки.
От этой мысли стало так холодно, что даже леденящая земля под боком показалась тёплой. Я зажмурилась, пытаясь вернуться в пустоту беспамятства, но она больше не принимала меня. Я была обречена бодрствовать в этом новом знании. Знании, которое не приносило облегчения, а лишь усугубляло тьму.
Третий день начался не с пинка, а с тишины. Тишины такой глубокой, что она разбудила сама. Орки уже были на ногах, сворачивали последний ночной лагерь с усталой, автоматической эффективностью. Нас подняли тем же безликим движением – верёвки, рывок, шаг. Но в воздухе висело что-то новое: напряжённое, почти осязаемое ожидание. Даже орки, обычно такие разговорчивые у костра, шли молча, их взгляды чаще устремлялись вперёд, на юг, чем по сторонам.
Моё собственное тело больше не принадлежало мне. Оно было механизмом из боли и инерции. Ноги двигались сами, повинуясь натяжению верёвки, а не воле. Каждый шаг отдавался глухим гулом в пустой голове. Голод и жажда превратились в фоновый шум, далёкий и неважный, как шум ветра. Даже боль в ушах притупилась, став ровным, тлеющим жжением, частью общего пейзажа страдания. Я шла, уставившись в спину впереди идущего бионга, в запёкшуюся грязь на его шерсти, и мир сузился до этой точки. Мысли, если они и были, тонули в густом, мутном сиропе отрешённости. Кельман, Берн, незнакомый стражник – они были просто тенями по краям зрения, такими же измождёнными и безликими, как я.
Леса поредели, сменившись холмистыми, выжженными солнцем лугами. Идти по каменистой земле, когда каждое движение отдаётся болью в вывихнутых суставах и свежих ранах, было отдельной, изощрённой пыткой. Каждый камень под ногами казался последней каплей в чаше страданий. Солнце, как и в предыдущие дни, жарило без пощады, выжигая последние следы влаги из кожи, из губ, из глаз. Я шла, и мне казалось, что я таю, как восковая свеча, оставляя за собой на тропе лишь тень и чувство невероятной, вселенской усталости.
И когда сил уже совсем не осталось, когда сознание готово было отключиться окончательно, горизонт дрогнул.
Сначала это была просто блестящая черта в мареве зноя, как мираж. Потом черта стала шире, обрела объём. Я подняла голову, движение далось с невероятным трудом, будто шею залили свинцом.
На горизонте заблестели здания.
Не халупы, не деревушка. Город. Удивительно большой и, даже с этого расстояния, поражающий своей… тяжёлой, незыблемой красотой.
Он не был защищён стеной. Никаких башен, зубчатых парапетов, подъёмных мостов. Граница между дикой землёй и поселением была размытой: каменные дома стояли прямо среди лугов, будто вырастая из самой скальной породы. И в этом была его первая, ошеломляющая особенность. Он не прятался. Он был открыт, как ладонь, но в каждой линии, в каждом контуре чувствовалась титаническая, вызывающая уверенность постройка. Ему не нужны были стены. Он сам был крепостью.
По мере приближения детали проступали, и от этого становилось только страшнее и величественнее.
Дома были сложены из массивных, тёмно-серых блоков того же камня, что и почва вокруг. Но это не была грубая кладка. Каждый блок был безупречно отёсан, подогнан к соседнему с ювелирной, пугающей точностью. Швов почти не было видно, отчего здания казались вырубленными из единых глыб гигантами. Крыши – не остроконечные, как у эльфов, а пологие, тяжёлые своды, покрытые тёмной, почти чёрной черепицей или медными листами, покрытыми благородной патиной.
А на фасадах… там был язык. Но не знакомые эльфийские вязи. Это была резьба, глубокий, уверенный рельеф, покрывавший камень от фундамента до карниза. Оркские руны. Я узнала их по старым иллюстрациям в учебниках истории. Древнейший язык, общий для многих рас века, а то и тысячелетия назад, ещё до Великого Раскола, до войн. Язык договоров, магических трактатов и законов. Он считался мёртвым, забытым, достоянием учёных. А здесь он был повсюду: на дверных косяках, на массивных перемычках окон, на цоколях. Инициалы, семейные символы, целые изречения – всё высечено не для красоты, а как заявление, как клеймо, как неоспоримый факт бытия. Этот город не просто стоял здесь. Он заявлял о своём праве на это место на языке, который старше вражды эльфов и орков.
Город был изящен, но его изящество было суровым, мужским, лишённым всякой вычурности. Ни резных балкончиков, ни ажурных решёток. Только мощные арки, глубокие, узкие окна-бойницы, тяжёлые дубовые двери, окованные полосами чёрного металла. Улицы, которые мы теперь пересекали, были вымощены теми же тёмными плитами, широкими и ровными. Повсюду царил порядок, почти стерильная чистота. Не было ни сора, ни хаотичных рыночных лотков. Движение было размеренным, несуетливым. Орки, которых мы встречали теперь чаще, были одеты не в походные рванья, а в качественную, добротную одежду из плотной ткани и кожи. Их взгляды, брошенные на наш жалкий кортеж, были не любопытными, а оценивающими, холодными. Здесь не пахло дымом, навозом и потом, как в лагере. Здесь пахло камнем, металлом, древесным дымом из аккуратных печных труб и чем-то ещё – слабым, но стойким запахом магической стабильности, как в самой старой и тихой эльфийской библиотеке.