Rona Blackwood – Dark Bonds (страница 8)

– Личико у тебя ничего, – протянул он, и его дыхание, пахнущее гнилым мясом и хмелем, ударило мне в лицо. – Но всё портят эти блядские уши. Давай исправим.

Оскалив жёлтые, кривые клыки, он внезапно впился мне в волосы у самого корня, так что на глазах выступили слёзы боли. Мир опрокинулся. Он с силой прижал меня к земле, а коленом, тяжёлым, как молот, вдавил в шею. Воздух перехватило. Я билась, царапала его руки ногтями, кричала – но звук был хриплым, беззвучным. Он был непоколебим, как скала. Я мельком увидела лица других эльфов. У Берна лицо исказилось от немого ужаса, он зажмурился, отвернув голову, но его тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Кельман смотрел. Не отрываясь. Его лицо стало пепельно-серым, глаза – стеклянными, широко открытыми. В них не было ни злобы, ни ярости – только леденящее, абсолютное понимание происходящего кошмара, которое, казалось, выжигало в нём все остальные эмоции. Его взгляд был хуже крика.

Нет. Только не это.

Лезвие прошло по хрящу. Звук – лёгкий, влажный хруст, точь-в-точь как при разделке свежего мяса на кухне. Но в тысячу раз громче. Горячая, почти кипящая кровь мгновенно хлынула, заливая ухо, щёку, шею. Она затекла в глаз, и мир стал багровым. Солёный поток попал в горло, заставив давиться. Боль – не острая, а тупая, оглушительная, как удар колокола внутри черепа – накатила волной.

Он отшвырнул что-то – окровавленный лоскут плоти с пучком моих светлых волос. Тот упал в пыль с глухим, мягким шлепком, подпрыгнул, как мясные отходы, и замер. Затем его рука снова впилась в мои волосы, выворачивая голову, подставляя второе ухо.

И снова этот звук. И моя кровь, брызнувшая на пыль. И мой собственный, уже нечеловеческий, захлёбывающийся вой, которого я сама не узнавала. И боль, которая уже не пульсировала, а полностью выжигала всё внутри, оставляя только белую, ревущую пустоту. Где-то на краю сознания я видела, как незнакомый эльф-стражник упал на колени и его вырвало желчью, тихо, почти беззвучно. А Кельман всё смотрел, и в его застывшем, мертвенном взгляде, казалось, умирала последняя надежда.

Орк, оставив второй окровавленный лоскут прямо перед моими глазами, неспешно поднялся, отряхнул руки. Я лежала, уткнувшись лицом в пыль, и смотрела на эти два куска себя, лежащие в грязи. И ждала, когда придёт боль. Настоящая боль. Но была только пустота. Глухая, бездонная. Будто отрезали не часть меня, а что-то чужое, наносное, как больную ветвь с дерева.

– А теперь выдвигаемся.

Его голос прозвучал буднично. Он уселся в седло, хлопнул скакуна по шее. Движение дёрнуло верёвку на моём запястье, и я, не помня как, встала на ноги. По щекам текли слёзы, смешиваясь с кровью, но я их не чувствовала. Я видела только, как Берн, бледный как смерть, смотрит на меня, и в его глазах стоит неописуемый ужас и жалость, от которых мне захотелось сгореть. А Кельман… Кельман уже смотрел куда-то вдаль, в сторону леса, и его лицо было пустым, как каменная плита. В нём что-то сломалось. И я понимала, что сломано это, возможно, навсегда.

Времени приходить в себя не было. Рывок отозвался огненной молнией в свежих ранах. Верёвка впилась в запястья, и мы потащились за массивными крупами бионгов, как покорный скот.

Каждый шаг отдавался в ушах – вернее, в том, что от них осталось. Боль была тёплой, пульсирующей, всеобъемлющей. Она жила своей жизнью, вздымаясь и опадая в такт ударам сердца, которое колотилось где-то в горле. Свежая кровь, липкая и тёплая, стекала по шее, затекала за воротник и высыхала коркой, которую тут же размачивал новый пот.

Поля встретили нас ослепительной, безжалостной жестокостью. Солнце, которое раньше ласкало, теперь било в макушку, раскаляло металл доспехов и ножом вонзалось в воспалённые раны. Пыль, поднятая копытами и нашими ногами, прилипала к кровавым щекам, смешиваясь со слёзами и потом в грязную, солёную жижу. Мир плыл перед глазами, растворяясь в мареве жара и боли. Я шла, глотая воздух, который казался густым и обжигающим. Всё, что я могла – это смотреть под ноги и пытаться не споткнуться, потому что падение означало бы волочение, пока верёвка не содрала с рук кожу.

Лес стал другим видом пытки. Он встретил мнимой прохладой, которая тут же обернулась влажным, душным удушьем. Ветви, как плети, хлестали по лицу, цеплялись за окровавленные волосы, тыкались в раны. Каждый неловкий поворот отзывался резкой болью. Здесь пахло гнилью, сыростью и чем-то звериным, и этот запах пробивался даже сквозь металлический привкус крови во рту. Глаза, залепленные подсохшей кровью, с трудом различали корни. Мы тонули в этой зелёной чаще, а верёвки на руках казались единственной нитью, связывающей с реальностью – жестокой и неумолимой.

Временами сознание пыталось уплыть в благословенную тьму. Но его возвращал либо новый рывок, врезавшийся в кости запястий, либо хриплый окрик орка, либо внезапная вспышка боли. Тело работало на автомате: шаг, ещё шаг, вдох, выдох. Мыслей не было. Была только животная цель – пережить этот шаг. Потом следующий.

Мы были не воинами и не пленниками. Мы были живым, страдающим грузом, окровавленными тюками, которые тащили на поводках из грубой пеньки, впивавшейся в израненные запястья. Каждый шаг отдавался во всём теле – в свежих ранах, в вывихнутых суставах, в пульсирующих рубцах на ушах. Я шла, опустив голову, и мир сузился до полоски пыльной земли под ногами, до спины бионга впереди и до непрекращающегося жгучего сияния боли, венчавшего мою голову вместо ушей. Я забыла, каково это – не чувствовать, как по твоей коже стекает собственная жизнь, не ощущать липкий щит из грязи, пота и запёкшейся крови на каждом сантиметре тела.

Бионгов нужно было напоить. Орки повели их, могучих и уставших, к реке, даже не отвязав нас. Мы, как привязанные псы, поплелись за ними вниз по склону.

И тогда нас окутал прохладный, живой запах воды. Он ворвался в сознание, как глоток воздуха в душной могиле. Мы спустились к узкой, но быстрой лесной речушке, воды которой играли на солнце тысячами сверкающих блёсток, переливаясь от изумрудно-зелёного на глубине до почти прозрачного янтарного на отмелях. Шум её течения был не грубым рёвом, а многоголосым журчанием, плеском и шёпотом – самым прекрасным звуком, который я слышала за всю эту вечность.

Орки повели животных прямо в воду. Наши поводки ослабли и провисли, и мы по инерции шагнули за ними на мелководье.

Кожа коснулась воды.

Это было не прикосновение, а взрыв. Целебный, пронизывающий холод обрушился на пылающее тело. Он впился в раны не болью, а сладким, почти невыносимым облегчением. Я сдержала стон, но всё моё существо задрожало от контраста – от изнуряющей жары к этой божественной прохладе. Я упала на колени прямо в воду, не в силах держаться. Мягкий, гладкий речной камень подался подо мной. Я зачерпнула ладонями воду и, не в силах ждать, прильнула к ним губами. Вода была ледяной, кристально чистой, с едва уловимым привкусом горных пород и мха. Я пила жадно, захлёбываясь, пока холод не разлился по всему телу, не пропитал каждую клеточку, смывая изнутри вкус крови и пыли.

Потом я просто сидела по пояс в воде и позволяла течению омывать меня. С моей кожи, с волос, с рваных краёв одежды стекали мутные коричнево-розовые потоки – грязь, кровь, воспоминания о боли. Я видела, как Берн, стоя по грудь в воде, закрыл лицо руками, и его плечи задрожали – не от рыданий, а от того же всепоглощающего облегчения. Кельман же методично, с солдатской тщательностью, мыл лицо и шею, но его движения были медленными, словно он пытался смыть с себя не только грязь, но и отпечаток ужаса, застывший в его глазах.

Я собрала волосы – мои некогда гордые серебристые косы теперь превратились в спутанный грязный войлок. Расплела их пальцами, чувствуя, как пряди распрямляются под водой. Опустила голову ниже, позволив течению прополоскать каждый тяжёлый грязный локон. Вода уносила с собой песок, хвою, запёкшиеся капли крови. Это было почти ритуальное очищение.

Затем, затаив дыхание, я поднесла мокрую ладонь к левому виску. Кончики пальцев, дрожа, коснулись рваного воспалённого края раны там, где раньше был изящный изгиб уха. Мгновенная, острая, как удар током, боль пронзила череп. Я содрогнулась, но не отдёрнула руку. Вода омыла рану, и на секунду боль сменилась ледяным, почти наркотическим онемением. Я повторила то же самое с другой стороной, стиснув зубы и чувствуя, как по спине бегут мурашки. Каждое прикосновение было пыткой и благом одновременно – оно напоминало о потере и в то же время очищало, смывая следы насилия.

Я сидела, обхватив колени, и позволяла реке течь вокруг меня. Солнце, пробивавшееся сквозь листву, грело спину, а вода охлаждала тело. В ушах (точнее, в том, что от них осталось) стоял благословенный шум воды – он заглушал всё: и тяжёлое дыхание орков, и хрипы бионгов, и тихие всхлипы незнакомого стражника на берегу. На мгновение, всего на одно мгновение, можно было закрыть глаза и представить, что это просто прогулка по лесу, что боль – это всего лишь усталость, а на берегу тебя ждут не враги, а друзья.

Это были лучшие, самые тихие и самые горькие минуты за все эти бесконечные сутки. Потому что в них было всё: спасение и напоминание, облегчение и осознание того, что это всего лишь передышка. Что скоро поводки натянутся снова, и нам снова придётся идти.