Rona Blackwood – Dark Bonds (страница 7)
Но веки – предательские, непослушные – дрогнули и открылись сами, против моей воли вновь впустив в сознание ледяной дождь, боль, разрывающую череп, и жестокий, беспощадный свет мира, который, увы, не закончился.
Глава 3
Во рту пересохло так, будто его набили пеплом и пылью вытоптанного поля. Руки, вывернутые за спиной и притянутые к шершавому столбу, затекли, отзываясь на каждое неудачное движение адской, тупой болью – будто под кожу насыпали битого стекла, и теперь оно впивалось в мышцы и сухожилия. Пошевелиться было невозможно. Ноги, так же крепко привязанные, онемели до колен, лишь в ступнях мерзко покалывало, будто их кололи тысячами иголок.
Я лежала в луже. Не в луже воды, а в густой, холодной жиже, впитавшей в себя вчерашний дождь, глину, конский навоз и что-то ещё, от чего тянуло сладковатым, тошнотворным запахом гниющей органики. Воздух был таким тяжёлым и влажным, что каждый вдох обжигал лёгкие, словно был насыщен парами кипящей смолы. Дышать почти нечем – густая духота обволакивала лицо, как мокрая тряпка.
Я понемногу открыла глаза. Свет, ослепительный, беспощадный, ударил в зрачки, заставив их судорожно сжаться. Сквозь слипшиеся, засохшие ресницы мир предстал размытым пятном боли. Постепенно, по крупицам, зрение вернулось.
Клетка. Та самая, из сырых, неокорённых жердей. Я была внутри неё, привязанная к центральному столбу, вкопанному в самую низкую точку этого импровизированного загона. Рядом, в двух других таких же клетках, в неестественных, сломанных позах лежали трое мужчин – Кельман, Берн и незнакомый стражник. Все так же привязаны, все в полной, мёртвенной отключке.
Солнце стояло в зените. Оно не светило, а жгло, превращая клетку в каменный мешок без тени. Лужа вокруг меня медленно испарялась, поднимая в стоячий воздух тошнотворное, сладковатое марево – пар от мочи, пота и грязи. Ветра не было. Ни единого дуновения, которое могло бы принести глоток свежести. Казалось, сам воздух застыл, загустел от жары. Так можно было свариться заживо, медленно, в собственном соку.
С трудом повернув голову, я увидела, что лагерь ожил иным, деловым ритмом. Шатры из буйволовых шкур были уже свёрнуты в неуклюжие, громадные рулоны и приторочены к сёдлам бионгов. Костры потушены, и над чёрными, мокрыми от ночного дождя кругами золы вился лишь слабый, прозрачный дрожащий воздух. Орки двигались – не спеша, но и не мешкая, с усталой, будничной целеустремлённостью людей, знающих дорогу и свою работу. Они перебрасывались короткими, хриплыми фразами, звучавшими скорее как констатация, чем как разговор: «Тащи сюда», «Крепче», «Проверь подпруги».
Настроение у них было спокойное, почти деловитое. Ни торжества после вчерашней победы, ни особой злобы к пленникам. Мы были для них грузом, частью задания, которую нужно доставить. Один, тот самый молодой, что жарил мясо, пронёс мимо клетки свёрнутые шкуры, и на его лице я прочла скорее скуку, чем свирепость.
И снова мой взгляд, скользнув по фигурам, нашёл его.
Седьмой. Он стоял чуть в стороне от суеты, возле своего уже оседланного бионга. Сегодня, при ярком свете, его отличие проступало ещё чётче. Кожа действительно была цвета запёкшейся грязи или старого, потускневшего бронзового слитка, без зелёного отлива. Но сейчас я заметила и другое – его одежду. Если остальные орки были одеты в практичные, грубые, но цельные куртки и штаны из толстой кожи или плотного, самодельного полотна, то на нём было нечто иное. Его туника была сшита из кожи более тонкой выделки, почти бархатистой на вид, с потускневшими, но всё ещё угадывающимися вышитыми узорами по краям рукавов и подолу. Узор был геометрическим, строгим, не похожим на грубую оркскую символику. Покрой тоже казался устаревшим, даже немного нелепым – с высоким, плотным воротником и разрезами по бокам, какие носили, если верить старым книгам, оркские военачальники несколько веков назад. На поясе у него висел не обычный оркский тесак, а прямой, узкий кинжал в простых, но изящных ножнах. Он не помогал другим, а стоял неподвижно, смотря куда-то поверх леса, на юг. Его поза была не просто ожиданием – в ней была незыблемая, каменная терпеливость, будто он ждал не конца сборов, а чего-то большего, что должно было случиться согласно давно известному ему расписанию. От него по-прежнему веяло не угрозой, а леденящей пустотой, словно внутри этого тела не было ни усталости от пути, ни нетерпения, ни простого живого тепла.
Он обернулся. Его взгляд – те самые бездонные, мёртвые глаза – скользнул по лагерю, по клеткам и на мгновение остановился на мне. В нём не было ни любопытства, ни ненависти. Только беспристрастная констатация факта, будто он проверял инвентарь. Затем он так же медленно отвернулся, и его внимание снова унеслось куда-то за горизонт.
Обух топора обрушился на перекладину с коротким, влажным стуком – удар был настолько сильным, что вся клетка закачалась на своих опорах. Скрип расшатанного дерева и лязг наших цепей прозвучали оглушительно в предрассветной тишине. Мои соседи по беспамятству разом очнулись – не от сна, а из глубин шока и боли. Кельман, Берн и третий, незнакомый стражник. Теперь глаза его не были завязаны, и в них, широко открытых, читался дикий, необработанный ужас, ещё не успевший смениться солдатской покорностью. Его рот был свободен, и он беззвучно ловил воздух, как рыба на берегу.
Орки приблизились. Тот, что смердел гнилью и звериным потом, остановился у моей клетки. Резкий скрежет вонзился в уши – он с силой дёрнул скобы, и замок, горячий от солнца, проглотил ключ с глухим щелчком. Грубые, мозолистые руки впились в мои запястья, стянули их новой, грубой верёвкой, которая мгновенно впилась в старые раны. Меня выдернули из вонючего полумрака, и ослепительный свет ударил в лицо, выжигая последние остатки темноты.
– Куда вы нас ведёте? – голос незнакомого эльфа прозвучал первым. Он был сдавленным, прошитым насквозь нервной дрожью, как струна, готовая лопнуть. – Дайте… дайте хоть глоток воды… Пожалуйста… – его мольба превратилась в хриплый шёпот, в котором слышалось накопленное за часы под палящим солнцем отчаяние. Орки игнорировали его, лишь грубо подталкивая вперёд. Его голос сорвался, стал громче, пронзительнее:
– ПОЖАЛУЙСТА, ДАЙТЕ ВОДЫ!
Это был уже не эльфийский голос. Это был вой загнанного зверя, вырвавшийся из самой глубины гортани, полный такой первобытной, животной муки, что у меня по спине пробежали ледяные мурашки.
Мгновение – и его крик оборвался. По виску эльфа, разбитому костяным кулаком нетерпеливого орка, медленно поползла алая, толстая струйка. Она пересекла скулу, затекла в угол рта. Орк даже не взглянул на него – просто двинул его по макушке, чтобы заткнуть, с тем же выражением, с каким отмахиваются от надоедливой мухи. Эльф захлебнулся, пошатнулся, и в его глазах, полных слёз и крови, мелькнуло не столько боли, сколько унизительное, всепоглощающее осознание своего бессилия.
Мы втроём – Кельман, Берн и я – не обменялись ни взглядом. Не было в этом солидарности – был столбняк стыда и страха. Мы покорно опустили головы, взгляд уткнув в пыль у своих ног, и зашагали туда, куда указывали зелёные руки. Никаких возражений. Одно неверное движение, один взгляд – и следующей могла быть я. Или они.
Нас подвели к массивным бионгам. Грубые руки принялись привязывать верёвки к нашим израненным запястьям. Длинные, туго скрученные концы тянулись от наших рук к сёдлам, словно поводья, превращая нас в покорный, живой скот. Я чувствовала, как Берн, стоявший рядом, мелко, часто дрожал. Не от холода – от унижения.
– Вы хотите, чтобы мы шли за вами пешком? До ближайшего вашего логова – три дня пути! – Кельман произнёс это с холодной, отчаянной наглостью. Его голос был ровным, но в нём слышалась хрустальная тонкость – ещё чуть-чуть, и он разобьётся.
– Да, – сухо, будто отрубая топором, ответил один из орков и грузно уселся в седло прямо перед нами, его спина, широкая как щит, заслонила солнце.
– Я понимаю вас, – сказал Берн, делая шаг вперёд. Вся его поза, его расправленные плечи пытались излучать вымученную уверенность переговорщика, но голос предательски дрогнул. – Но разве ваш вождь не захочет в своём услужении красивую эльфийку? Не заставляйте её идти пешком.
Орк ухмыльнулся. Потом, будто шутка дошла до него с опозданием, закатился низким, раскатистым хохотом, от которого дрогнули его широкие плечи и зазвенели кольца в доспехах.
– Вождю не нужны эльфийские шлюхи, – прохрипел он, и его мутные, свиные глазки медленно перевели взгляд на меня. В них вспыхнула искра нездорового, тупого интереса, как у ребёнка, увидевшего блестящую жужелицу. – Хотя идея… неплохая.
Весь воздух вылетел у меня из лёгких. Я увидела, как Кельман резко вдохнул и замер, его пальцы сжались в бессильные кулаки. Берн сделал полшага ко мне, но его остановил взгляд другого орка – предупреждающий и тяжёлый, как дубина.
Неспешно, с театральным удовольствием, орк слез с седла. Из-за спины, из ножен у пояса, он выхватил короткий, кривой нож. Лезвие, тусклое от засохшей крови и грязи, блеснуло слепым, мёртвым светом под солнцем.