Rona Blackwood – Dark Bonds (страница 6)
Семь потрёпанных шатров из неровно выделанных буйволиных шкур бесформенно нависали над тремя кострами, над которыми вился густой жирный дым. Шесть орков заполняли пространство почти мирской суетой. Один молодой орк старательно нанизывал мясо на вертел, двое играли в кости, хрипло смеясь. Ещё трое мирно о чём-то спорили, чокаясь деревянными кружками. Их голоса были грубыми, но в них не слышалось злобы – только усталость и расслабленность после долгого пути.
А седьмой сидел немного в стороне.
Он не участвовал в играх и спорах. Сидел спиной к самому дальнему, самому слабому костру, неподвижный, как валун. Его кожа была не ядовито-зелёной, а темнее, цвета болотной тины или старого, покрытого мхом камня. Он не пил эль из общей бочки, а медленно перебирал какие-то сухие стебли у себя на коленях, и движения его пальцев были неестественно точными, лишёнными привычной для орков размашистости.
Но самое странное был его взгляд. Благодаря остроте зрения, что дарована нашему роду самой природой, даже с такого расстояния можно было разглядеть нечто неправильное. Когда отблеск пламени на миг высвечивал его лицо из тени, мы видели не дикий азарт или свирепость сородичей. Мы видели пустоту. Глухую, бездонную, как у рыбы, вытащенной из вечной тьмы морских глубин. Даже эльфийские глаза не могли уловить в его зрачках ни отблеска мысли, ни искры жизни – лишь мёртвую, сизую рябь, будто ты смотришь не в живое око, а в закопчённое стекло, затянутое пеплом. Он смотрел на огонь, но казалось, видел сквозь него что-то иное, недоступное никому. От него не исходило угрозы – лишь тихое, леденящее отсутствие всего: интереса, усталости, простого животного тепла. Он был здесь, но в то же время – нет. Как эхо, застрявшее не в том ущелье.
Рядом с главным костром валялись две здоровенные, в рост эльфа, бочки с элем. А посреди этого странно ютящегося лагеря стояли клетки из сырых жердей. В одной, съёжившись, сидел наш стражник – грязный, но не избитый, лишь обездвиженный и ослеплённый. Меры предосторожности, а не пытки.
Везение? Возможно. Но вид этого импровизированного зверинца на фоне почти домашней сцены, да ещё и с той неподвижной, «неживой» фигурой на краю, вызывал не страх, а глухую, тошнотворную тревогу.
– Кто-то должен вернуться с донесением, – прошептала я Кельману прямо в ухо. Шёпот утонул в лесной какофонии: в барабанной дроби дождя по листве, в хриплом гоготании орков и в бесконечном, назойливом скрипе насекомых, словно сама ночь разминала затекшие суставы.
Кельман ответил не сразу. Я видела, как его профиль, мокрый и бледный, напрягся в темноте. Он медленно покачал головой.
– Нет. Нам нужны все руки, чтобы взять одного живым.
Я замерла, не веря своим ушам. Холодная струйка дождя затекла за воротник и поползла по позвоночнику.
– Как?! – вырвалось у меня, и даже шёпот прозвучал резко. – Ворваться и перебить всех?
– Не всех, – его глаза, светлые даже в этой тьме, блеснули, отразив тусклый свет костра. – Кто-нибудь да отойдёт. Берём его тихо. Френсо и Луи бьют по голове. Ты связываешь с Берном руки и ноги. Я обеспечиваю тишину.
План был безумным. Другого не было. Мысли метались, как пойманные птицы, но тела ждали приказа – вымуштрованные, послушные. Все молча кивнули. Мокрые капли с козырьков наших капюшонов улетели в темноту, словно слёзы, которые мы не могли себе позволить.
Мы расползлись. Лес принял нас в свою холодную, колючую утробу. Мой «куст» оказался зарослями папоротника под раскидистой елью. Земля под ним была не землёй, а густой, холодной кашей из перегнившей хвои, мха и глины. Пахло остро, грибами, с нотками гнилого дерева. При каждом движении эта жижа хлюпала, и я замирала, затаив дыхание, боясь, что этот звук разнесётся по лесу громче щелчка арбалета. Еловые иголки кололи лицо, капли с ветвей попадали за шиворот, словно пытка.
Орки, как выяснилось, существа компанейские. Даже в туалет они ходили парами, плечом к плечу, как братья. Захватить двоих незаметно было нереально. Пришлось ждать.
Время в засаде течёт иначе. Оно не бежит, а просачивается, как вода сквозь камень. Я чувствовала, как каждая его капля отдаётся в висках – удар, ещё удар, – как горло пересыхает от частого, поверхностного дыхания, как мышцы деревенеют от неподвижности, а разум мутит от каждого шороха, который тут же превращался в шаги врага. Холод проникал под кожу, превращая тело в одеревеневшую, дрожащую оболочку. Мокрый шерстяной плащ с каждой секундой становился всё тяжелее, впиваясь в плечи. Я смотрела на лагерь сквозь частую сетку дождевых струй и колышущихся листьев. Огонь в кострах плясал, отбрасывая на шатры и лица орков длинные, пляшущие тени, делая их ещё более чудовищными и в то же время… обыденными. Их смех доносился приглушённо, отрывками, сквозь шум дождя. Один из них что-то жарил на углях, и до нас доносился запах жареного мяса, дикий и аппетитный, от которого предательски текли слюнки. Это было невыносимо – сидеть в грязи и холоде и вдыхать запах их ужина.
И вот – движение. Один отошёл от круга, потянулся и, покачиваясь, направился в нашу сторону, к опушке. Не к Берну, а чуть левее. Сердце ёкнуло и забилось, как птица в клетке. Он прошёл в двух шагах от моей ели, даже не глядя по сторонам, весь поглощённый естественной потребностью. Его спина, широкая, как дверной косяк, была испещрена старыми шрамами, блестящими в свете костра, словно серебряные нити на зелёном бархате.
Кельман подал сигнал – короткий резкий свист, похожий на крик ночной птицы.
Мир взорвался тишиной. Дождь внезапно стал оглушительным. Мы выскочили из укрытий, и звук наших шагов по хлюпающей земле прозвучал как раскат грома. Берн бросил мне конец верёвки – мокрый, скользкий уж, вырвавшийся из темноты. Френсо и Луи возникли позади орка, как две тени, поднявшие дубины. Их движения были зеркально синхронными, до жути отточенными.
Раздался не лязг, а глухой костяной стук, похожий на удар топором по сырому полену. Чудовище качнулось вперёд, словно споткнувшись. Я, не раздумывая, накинула петлю на его жилистые, толстые, как молодые деревца, лодыжки. Берн в это мгновение вцепился ему в запястья, пытаясь заломить их за спину. Кельман, словно призрак, метнулся вперёд и засунул ком тряпья в его оскаленную пасть.
На секунду всё замерло. В душе вспыхнула надежда – острая, сладкая, пьянящая. Получилось!
И в этот миг открылись глаза.
Не затуманенные болью, не сонные. Дьявольски ясные, залитые багровым отсветом ярости. В них не было ни тени замешательства – только чистая, первозданная ненависть. Он взревел – звук был низким, грудным, рвущимся из самой глубины, и от него задрожали листья на кустах. Он рванулся вперёд.
Верёвки на его руках лопнули с сухим треском, как гнилые лыковые волокна. Берна и Кельмана отбросило в стороны, как тряпичных кукол. Френсо и Луи, не теряя ни секунды, занесли мечи для отчаянного удара. Но…
Из темноты за нашими спинами, из-под сени тех самых елей, что скрывали нас, выросли две новые тени. Они были огромны, бесшумны и быстры, как падающий камень. Ни рыка, ни предупреждения. Только смачный, мокрый щелчок, словно кто-то раздавил под ногой перезрелую ягоду.
Головы Френсо и Луи… просто перестали существовать. Не было ни крика, ни агонии. В одну секунду они были здесь – с решимостью на молодых лицах, а в следующую – их не стало. На плечах остались лишь страшные, брызжущие кровью обрубки. Их тела ещё мгновение стояли, неестественно выпрямившись, словно не понимая, что произошло, а затем рухнули на землю с глухим, безжизненным стуком. Мечи, так и не успевшие опуститься, с жалобным лязгом упали рядом. Из шей вырвались короткие тёмные фонтаны. Воздух, только что напоенный запахом хвои и мокрой земли, вдруг пропитался едким, металлическим смрадом. Тот самый сладковато-железный запах свежей крови, который невозможно ни с чем спутать и от которого сводит желудок.
Ужас. Ледяной, всепоглощающий, превративший внутренности в комок сжатого льда. Дышать стало невозможно. Мозг, отказываясь принимать увиденное, выдавал лишь одну ясную и простую мысль: конец.
Я поползла назад, бессмысленно, как червяк, пятясь от приближающихся грязных исполинских ступней. Прикусила язык до крови – знакомый солёный вкус смешался со вкусом грязи на губах. Слёзы горячими ручьями текли по лицу, мгновенно смываемые холодным дождём.
Но орк, которого мы хотели схватить, уже поднялся. Он заметил моё движение. Его рука – широкая, мозолистая, с грязными обгрызенными ногтями – впилась мне в лодыжку, как стальная ловушка, и дёрнула на себя с такой силой, что я почувствовала себя щепкой. В сантиметре от своего лица я увидела его оскал, жёлтые клыки, застрявшие в дёснах куски мяса, горячее звериное дыхание. А другой его кулак был занесён для удара. Он двигался неспешно, почти лениво, словно забивал кол.
Удар.
Не боль. Яркая, ослепительная вспышка в темноте перед глазами. А потом – тьма. Не просто темнота, а плотная, бархатная, сладкая пустота. В ней не было ни страха, ни холода, ни мыслей. Только тишина и покой. Я бы осталась там навсегда.