Rona Blackwood – Dark Bonds (страница 5)

Оружейная представляла собой длинный, мрачный коридор, заставленный стеллажами. Здесь хранился не боевой арсенал, а откровенный хлам: затупленные мечи с выщербленными лезвиями, клинки с обломанными рукоятями, доспехи, побывавшие, судя по всему, на двадцати войнах подряд. Но правило было простое: бери что хочешь.

Я долго и придирчиво выбирала себе меч и пару кинжалов – такие вещи в лавке стоили бы мешок серебра. Потом двинулась к стеллажам с доспехами. Я не могу носить тяжёлые латы, мой стиль – это скорость, ловкость, а не грубая сила. Ржавые нагрудники, потёртые наплечники… Всё не того размера, всё чужое. Я провела рукой по своей кольчуге, ощущая под пальцами знакомые вмятины и зазубрины. Пальцы нашли глубокую вмятину на стальном наруче левой руки – память о тренировочной дубине, которая чуть не сломала мне кость три года назад. Мои вмятины. Мои шрамы.

Нет. Пусть эти увальни таскают на себе чужое, безликое железо. Мои доспехи уже впитали пот и боль десятков тренировок. Они выдержали. Я останусь при своём.

С пустыми руками, но с уверенностью в своём, выстраданном и привычном снаряжении, я покинула оружейку.

С тяжёлым вздохом я вернулась к своим спутникам. Все четверо были мрачны и молчаливы, будто я лично виновата в этом задании. Снаряжение собрали быстро, без лишних слов, и двинулись в конюшню.

Конюшня встретила нас густым, тёплым воздухом, насыщенным запахами – свежего сена, конского пота, кожи сбруи и древесной смолы от старых балок. Это было простое, утилитарное помещение: ряд деревянных денников с решётчатыми дверцами, тускло освещённых редкими фонарями. Из полумрака доносилось размеренное хрустение овса, фырканье и глухое переступание копыт по соломенной подстилке.

И среди этой обыденности он выделялся, как драгоценность в куче булыжников.

Мне достался удивительный жеребец, стоявший в дальнем углу, будто нарочно отгороженный от общей суеты. Его грива переливалась на свету, будто сплетённая из тысяч тончайших золотых нитей. А тело… Оно было как живое грозовое облако – все оттенки серого, от пепельного до почти чёрного, смешивались и перетекали друг в друга. Мышцы под гладкой кожей играли при каждом движении, словно под ней бродила настоящая гроза. Смотря на него, казалось, будто сама природа слепила его по образу буйного шторма, а вместо гривы оставила пучок молний.

Но красота – не значит покорность. При моём приближении он отчётливо повёл ухом и затем фыркнул. Чёрные, умные и насквозь недоверчивые глаза внимательно меня изучали. Когда я протянула руку с уздой, он резко дёрнул головой вверх, заставив меня отпрыгнуть. Со стороны, от стойла, где уже оседлали своих покладистых кобыл, донеслись сдержанные, приглушённые смешки. Было ли это насмешкой над моей неуклюжестью или же мне просто мерещилось из-за собственной неуверенности, я не знала. Знало только жгучее чувство стыда, ползущее по щекам.

В конце концов, с третьей попытки, после того как я твёрдо взяла его за гриву и прошептала что-то бессвязное – то ли угрозу, то ли мольбу, – мне удалось его обуздать. Он смирился, но в его глазах оставался вызов, немой вопрос: «А ты чего стоишь?»

«Грозовая Туча» – так его, оказывается, и звали. Коротко – «Туча». Имя идеально подходило не только внешне, но и по характеру – непредсказуемому, готовому разразиться в любой момент.

Мы медленно выехали за городские ворота. Парни переговаривались между собой о чём-то своём, но я не вклинивалась, предпочитая молча следовать сзади, чувствуя под собой живую, неспокойную мощь, которая в любой момент могла выйти из-под контроля.

У самых ворот нас ждал стражник. Он молча указал на чёткие, глубокие следы, уходящие вдаль. Следы вели от стены. Все, кроме одной тропы. Эти существа, бионги, были настолько массивны, что оставляли на земле идеальные отпечатки. Идти по ним было проще простого. Вот только куда? Надеюсь, беглец не успел добраться до своих. Если их лагерь близко, придётся кого-то отправлять с донесением, а остальным – оставаться в засаде. Странно, что командир не отдал такого приказа заранее… Хотя, может, отдал, но не мне. Подлый красавчик. Ему, наверное, нравится смотреть, как я корчусь от страха.

Прямо за воротами, за рвом и подъёмным мостом, расстилалась мёртвая зона – широкое, выкошенное под корень поле, уходившее на сотни шагов. Ни дерева, ни куста. Идеальный прострел. Здесь врага было видно за версту, а каждый шаг по открытому пространству чувствовался кожей – будто десятки невидимых глаз целятся тебе в спину со стены. Лишь у самого горизонта поле оживало, усеянное жёлтыми одуванчиками, синими васильками и колючим, низким можжевельником.

Но это спокойствие было обманчивым. Уже через полчаса езды поле сменилось не стеной, а океаном зелени. Густой, древний, необъятный лес вставал перед нами, как тёмно-зелёный исполин. Деревья – вековые дубы и ели с мохнатыми лапами – стояли так тесно, что их кроны сплелись в сплошной, непроницаемый для солнца полог. Внутри царил зелёный, влажный полумрак, и даже воздух пахнул иначе: сырой землёй, гнилой хвоей и тайной.

Широкая, но давно забытая и разбитая колёсами телег дорога уходила в самую чащу, едва угадываясь под слоем прошлогодней листвы и бурелома. Лес был нашим естественным щитом – красивым, щедрым, но смертельно опасным для чужаков и, как я начинала подозревать, для тех, кто заблудится в его дебрях с неверной целью.

Я вздохнула, и вздох получился тяжёлым, будто на груди лежал камень. Подняв голову, я увидела, как последние клочки ясного неба быстро затягиваются свинцово-сизыми, тяжёлыми тучами, надвигающимися с запада. Воздух стал влажным, вязким, обволакивающим. Пахло петрикором – предвестником ливня. Дождь был неминуем. И он не просто промочит нас до костей. Он смоет след, за которым мы едем.

Мы углубились в лес, и вскоре зелёный полумрак поглотил последние отсветы неба, а звуки копыт стали глухими, утопая во мху. К моему скакуну приблизился тот самый длинноволосый эльф, что разговаривал с командиром. В казарме он казался просто парнем с косичками. Здесь, в лесу, он двигался иначе – бесшумно, сливаясь с тенью стволов, взгляд постоянно скользил по деревьям, а не по дороге. На нём висело несколько клинков и лук. Разведчик. Пусть и молодой, но с азами ремесла.

– Меня зовут Кельман, – представился он, слегка склонив голову, но не теряя достоинства. – Это не первая моя вылазка. Послушай моего совета – пригодится.

– Элея, – ответила я, нарочито небрежно кивнув в ответ. – Как я понимаю, вы лидер нашего «весёлого» отряда?

Он, казалось, был искренне удивлён, и в его удивлении промелькнула не наигранность, а что-то вроде досады.

– Лидер? Нет. Просто хочу, чтобы мы все вернулись живыми, – его голос стал чуть тише, серьёзнее. – А для этого нужен порядок. Послушай, у кого есть опыт, и будет проще.

Он махнул рукой, призывая остальных ближе, и начал представлять, и в каждой его короткой характеристике сквозила не бравада, а трезвая оценка.

– Это Берн, – он указал на коренастого парня с короткой стрижкой. Тот кивнул, и его движение было прямым, открытым, как и взгляд. Берн поправил воротник своей казённой куртки, стараясь, чтобы тот лежал ровно, и сделал это с такой естественной, немудрёной вежливостью, что стало ясно – благородство для него не поза, а врождённая манера. – Он держит слово. Если что, прикроет спину.

– А это Луи, – Кельман кивнул на долговязого парня с волосами до плеч. Луи лишь молча щёлкнул языком, и из складок его просторного плаща словно по волшебству выскользнул и снова исчез тонкий стилет. – Он не любит шума. И умеет его избегать.

– А это Френсо, его брат, – последний был полной противоположностью: закованный в казённые, но тщательно подогнанные и начищенные доспехи, он казался вдвое шире. Но его лицо, обрамлённое шлемом, было не суровым, а отрешённым. Тёмные глаза смотрели куда-то внутрь себя, полные немой, тяжёлой задумчивости, будто он нёс в себе груз, невидимый для остальных. – Он силён. И надёжен. Молчание – его привычка, не слабость.

Каждый из них, кроме задумчивого Френсо, слегка поклонился мне в седле – жест, в котором было больше солдатской простоты, чем придворного этикета. Я ответила тем же, на этот раз без вызова.

– Я Элея. Рада… надеюсь, вернёмся все, – поправилась я, и в воздухе повисло неловкое молчание, которое тут же развеял пронзительный крик какой-то лесной птицы.

Мы двинулись по следу. Тропинка, которую выбрал орк, была не из лёгких – он явно спешил и не церемонился с зарослями. А потом пошёл дождь. Холодный, назойливый, стирающий следы. Каждые двести шагов Кельман спешивался и, щурясь от воды, искал отпечатки. Шанс потерять след рос с каждой минутой.

Мы шли так несколько часов, промокшие до нитки и ободранные о колючки, когда в просвете деревьев мелькнуло то, что мы искали, – слабая струйка дыма в паре вёрст впереди. Из-за туч стемнело стремительно. Когда мы, оставив лошадей в укромном месте, подползали к опушке на четвереньках, уже сгущались настоящие сумерки. И до нас донеслись голоса. Грубые, хриплые, распевающие нестройную песню под аккомпанемент чокающихся кружек. Орки. Я была права. Их было больше.

Перед нами открылся лагерь, и первое, что ударило нам в нос, – это не запах врага, а запах чужого быта. Резкий, дымный, животный.