Ромми Рей – Цыганка без корней. Можно забыть имя, но не можно забыть кровь (страница 3)

Она постучала в дверь несколько раз и быстро скрылась в темноте, прячась за ближайшим деревом.

Через несколько мгновений дверь дома открылась, и на пороге появилась пожилая женщина с платком на голове. Её лицо выражало удивление, когда она заметила свёрток.

– Что это? – прошептала она, наклоняясь ближе.

Развернув ткань, женщина ахнула.

– О, Господи! – воскликнула она, поднимая ребёнка на руки.

Малышка зашевелилась, издав лёгкий звук, и женщина тут же прижала её к себе, укачивая. Её взгляд упал на записку и медальон, вложенные в свёрток. Развернув записку, она прочитала вслух:

– «Рубина… Она особенная…»

Её глаза наполнились слезами.

– Кто же тебя здесь оставил? – спросила она, хоть ответа и не ждала.

Она поднялась на крыльцо и скрылась в доме, а свет за её спиной озарил порог.

Лала, наблюдавшая издалека, почувствовала смешанные чувства. Её сердце было разорвано, но она знала, что сделала правильный выбор.

– Живи, малышка, – шепнула она, прежде чем развернуться и исчезнуть в ночи.

Теперь у Зары, названной Рубиной, была новая судьба, связанная с этим домом, этой деревней. Но её связь с табором и её истинное наследие ждали своего часа, чтобы однажды снова проявиться.

ЧУЖАЯ КРОВЬ

Дождь, что лил не переставая с той самой злополучной ночи, наконец утих, оставив после себя сырую, промозглую мглу. В деревне, укрытой на отшибе у холмов, жизнь просыпалась медленно. В доме Марфы и Алексея Орловых, куда попала девочка, царила непривычная суета.

Марфа, женщина лет пятидесяти с добрым, уставшим лицом, не могла наглядеться на спящую малышку, которую устроила в старом корыте, застеленном мягкими одеялами.

– Смотри-ка, Алексей, – тихо говорила она мужу, мощному, молчаливому дровосеку. – Личико-то какое ангельское. И не плачет почти, только глазками водит, будто всё понимает.

Алексей хмуро наблюдал с порога. Он был человеком простым и прямым, и появление младенца на его крыльце сбило его с толку.

– Приблудилась, – пробурчал он. – А ну как больная? Или от нехороших людей? Хлопот не оберёшься, Марфа.

– Брось, – отмахнулась жена. – Ребёнка подкинули, значит, своим не пригодился. Разве мы можем её выгнать? Посмотри на неё!

Она развернула плотный платок, в котором была завёрнута девочка. Вместе с запиской на пол скатился старый медальон – простенький, из тусклого металла, с выцарапанным узором, похожим на солнце.

– «Рубина»… – прочитала вслух Марфа, бережно поднимая его. – Имя-то какое диковинное. Цыганское, не иначе.

– То-то я гляжу, смугленькая, – хмыкнул Алексей, но в его голосе послышалась тревога. – Цыганёнок… Это тебе не шутки. Они потом всей ордой нагрянут, ребёнка требовать станут.

– Никто не нагрянет, – твёрдо сказала Марфа, прижимая к груди медальон. – Кто б её ни оставил, тот сделал это навсегда. Сердце у меня за неё болит. Оставим.

Алексей тяжко вздохнул, посмотрел на беззащитное личико ребёнка, на полные решимости глаза жены и кивнул.

– Ладно. Быть по-твоему. Только чтоб никакой Рубины. Имя у нас своё, простое. Матрёна. В честь твоей покойной матери.

Марфа хотела было возразить, но сдержалась. Она понимала: чтобы защитить девочку, нужно растворить её среди своих. С этого дня подкидыш стала Матрёной Орловой – Машей для домашних.

Тем временем на месте разгромленного табора остались лишь пепелища да немые свидетельства трагедии. Ветер гулял среди обугленных столбов шатров, шелестел разорванными лентами, смешанными с грязью и кровью.

Испуганная и обессиленная, Лала вернулась сюда на рассвете, надеясь найти кого-то живого. Но её встретила лишь могильная тишина. Она бродила среди развалин, её ноги подкашивались от ужаса. Повсюду лежали тела. Она узнала старого кузнеца Мишу, молодую танцовщицу Соню… Сердце её разрывалось.

Вдруг она услышала слабый стон. Из-под опрокинутой повозки кто-то шевельнулся. Лала бросилась туда и отвалила тяжёлый борт. Под ним, прижав к груди разбитую скрипку, лежал Янко. Лицо его было бледным как полотно, а на груди расплывалось алое пятно.

– Янко! – вскрикнула Лала, падая перед ним на колени.

Он с трудом открыл глаза.

– Ла… ла… – прошептал он. – Рада… Где Рада? Ребёнок?

Слёзы хлынули из глаз девушки. Она рассказала ему всё – как встретила Раду, как та умоляла спасти девочку, как она сама отнесла её в деревню и оставила в безопасном месте.

– Рада… вернулась ко мне… – с трудом выговорил Янко, и в его глазах вспыхнула последняя искра жизни. – Нашла… меня… перед самым концом… – Он замолча, переводя дух. – Спасибо… за дочь… Скажи… Злате… Девочка… должна… жить…

Его рука разжалась, и на землю упала маленькая золотая серёжка – та самая, что он подарил Раде в день их свадьбы. Взгляд его остановился.

Лала рыдала, сжимая его холодную руку. Она осталась одна. Весь её мир, её семья, её народ – всё было уничтожено. Теперь на ней лежала величайшая тайна и величайшая ответственность: знать, где находится наследница их рода, и хранить эту тайну до времени.

Годы текли для Маши Орловой размеренно и однообразно, как вода в тихой речке у их деревни. Она росла тихой, задумчивой девочкой, не похожей на других деревенских детей. Её смуглая кожа и тёмные, как спелая смородина, глаза всегда вызывали перешёптывания за спиной.

– В кого это наша Матрёна такая чернявая? – подтрунивали соседи. – Ни в мать, ни в отца.

Марфа и Алексей отмалчивались, но тревога в их душах не утихала. Слишком уж странными порой были выходки девочки.

Однажды, когда Маше было лет пять, она сидела на завалинке и играла с пучком полевых трав. Вдруг она подошла к Марфе, держа в руках сплетённый из травинок причудливый узор, отдалённо напоминающий браслет.

– Мама, смотри, – сказала она серьёзно. – Это для тебя. Чтобы боль в спине прошла.

Марфа, у которой действительно с утра ломило спину, рассмеялась и приколола «браслет» к платью. Каково же было её изумление, когда к вечеру боль и вправду утихла, словно её и не было.

Другой раз Маша указала на соседского мальчика Ваньку и сказала: – Он сегодня упадёт с горки и плакать будет. Все отмахнулись от этих слов, но после обеда Ванька и вправду слетел с крутого склона и расшиб коленку в кровь.

Слухи о «колдовских» способностях Маши поползли по деревне. Дети стали обходить её стороной, а взрослые смотрели с подозрением. Только в семье Орловых её любили и оберегали, списывая всё на богатое детское воображение.

Лала, оставшись одна, не ушла далеко. Она нашла приют в небольшом городке в двух днях пути от деревни, куда отнесла Зару. Она устроилась прачкой, жила тихо и незаметно, но мысль о девочке не покидала её ни на день. Иногда, под видом торговки-разносчика, она приходила в деревню, чтобы украдкой взглянуть на повзрослевшую Машу. Она видела, как та несёт воду с коромыслом, как играет одна на окраине, и сердце её сжималось от боли и гордости.

Однажды вечером, когда Лала возвращалась из такой вылазки, её остановил на дороге старый нищий с посохом. Его лицо было скрыто капюшоном, но голос прозвучал молодо и властно.

– Девушка, ты из рода ушедших? – спросил он.

Лала вздрогнула и попыталась пройти мимо.

– Постой, – нищий шагнул ей наперерез. – Я не враг. Я ищу одну душу. Девушку с отметиной судьбы. Ты знаешь, о ком я.

Страх охватил Лалу. Она резко отшатнулась. – Я никого не знаю! Отстань!

– Она в опасности, – настойчиво продолжил незнакомец. – Те, кто уничтожил ваш табор, ещё не закончили свой кровавый путь. Они ищут её. И найдут. По следу крови.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и растворился в сумерках так же внезапно, как и появился.

Лала стояла, прислонившись к стволу дерева, и дрожала. Страх, который она пыталась загнать в самую глубину души, вырвался на свободу. Они ищут Зару. Значит, её жертва, гибель табора, смерть Рады и Янко – всё это было не зря, но и не закончилось. Война за душу девочки только начиналась.

А в это время Маша Орлова, сидя на своём крылечке, вдруг подняла голову и прислушалась. Ей почудился на ветке далёкий, знакомый напев – словно звон бубенцов и грустная мелодия скрипки. Она не знала, что это за музыка, но сердце её защемило от тоски по чему-то, чего она никогда не знала, но что было частью её самой.

Она сжала в кармане старенького платья потёртый медальон, который Марфа отдала ей, когда она подросла. «Храни его, дочка, это единственное, что было с тобой, когда ты к нам пришла», – сказала тогда приёмная мать.

Маша не знала, что этот медальон когда-то принадлежал Лале. И что он был не просто украшением, а оберегом, и его древняя магия, как щит, до сих пор скрывала её от тёмных глаз, ищущих «девочку с отметиной». Но щит этот был не вечен.

С того дня, когда незнакомец на дороге произнёс слова об опасности, жизнь Лалы превратилась в постоянную стражу. Её визиты в деревню стали чаще и осторожнее.

Она больше не приходила под видом торговки, а подкрадывалась к околице на рассвете или в сумерках, прячась в кронах деревьев или за густыми кустами боярышника. Она наблюдала, как Маша растёт, и с облегчением видела, что девочка хоть и не похожа на местных, но живёт в относительном покое. Но этот покой был обманчив, словно тонкий лед на весеннем ручье. Лала знала – под ним скрывается холодная и быстрая вода реальной угрозы. Однажды летним днем Маша, игравшая одна на краю леса, недалеко от деревенской околицы, вдруг замерла. Она услышала музыку.