Ромен Гари – Воздушные змеи (страница 49)
– Конечно, в хорошем борделе все‐таки лучше, чем на улице.
– Слушай, мой маленький Людо, фашисты сейчас делают мыло из костей евреев, так что заботы о чистоте в наше время… Знаешь, шансонье Мартини выступал перед залом, набитым немцами, он вышел на сцену и поднял руку, как для нацистского приветствия. Немцы захлопали. Тогда Мартини поднял руку еще выше и сказал: “По сих пор в дерьме!” Так что не измеряй уровень сантиметром. И потом, если Фабьенн мне позвонила, так это потому, что она очень хорошо понимает, что малышка там не на своем месте. Проститутка – это профессия, даже призвание. Кому это не дано, ничего не выйдет. Она у меня спрашивает, что с ней делать. Так что отправляйся туда и забери ее к себе. Вот, я тебе принесла денег. Поезжай забери ее, будь с ней ласков, и все пройдет. Осточертело все белое и все черное. Серое – вот человеческий цвет. Ладно, еду на свой garden-party. Я на него вызвала самый цвет проституции. Постараюсь спасти свою шкуру. И избавь меня от этого кретина. Чтоб к следующей войне канадцы выучили французский, или пусть на меня не рассчитывают!
Она заставила парня сойти, подобрала свои юбки и села на его место. Подхватила поводья и кнут, и фаэтон покатился, унося неукротимую старую сводню Жюли Эспинозу на garden-party графини Эстергази. Я оставил канадского пилота в развалинах бывшей маленькой гостиной “Гусиной усадьбы”, сообщил Субаберу, что надо им заняться, и начал действовать, чтобы как можно быстрее добыть бумаги, необходимые для поездки в Париж.
Глава XLV
От поездки в “Феерию” мадам Фабьенн на улице Миромениль меня избавили. Я даже немного пожалел об этом, решив с гордостью сдать экзамен на “невозмутимость”. 14 марта я был в мастерской с детьми, которые еще приходили ко мне делать змеев в ожидании тех дней, когда фашистов разобьют и мы снова сможем запускать их в небо. Дверь открылась, и я увидел Лилу. Я встал и пошел к ней навстречу, раскрыв объятия:
– Вот это сюрприз!
Безжизненная, с потухшим взглядом… Только берет, который она стойко пронесла через все превратности судьбы, был словно улыбка прошлого. Застывшие, расширенные глаза, высокие скулы, натянувшие землисто-серую кожу над впалыми щеками, – все это было как крик о помощи; но не это меня потрясло, а тревожный вопрос во взгляде Лилы. Она боялась. Видимо, не знала, не выброшу ли я ее на улицу. Она попыталась заговорить, ее губы задрожали, и это было все. Когда я прижал ее к себе, ее тело оставалось напряженным, она не решалась пошевелиться, как бы не веря в то, что происходит. Я отправил детей и развел огонь; она сидела на скамейке, сложив руки и глядя себе под ноги. Я тоже ничего не говорил. Я ждал, пока подействует тепло. Все, что мы могли бы сказать друг другу, говорило за нас молчание; оно хлопотало, утешало, как старый верный друг. В какой‐то момент дверь открылась, и вошел Жанно Кайе, конечно, с каким‐то срочным сообщением или заданием. Он смутился, ничего не сказал и вышел. Первое, что она произнесла, было:
– Мои книги. Надо за ними поехать.
– Какие книги? Где?
– В моем чемодане. Он слишком тяжелый. Я его оставила на вокзале просто так, нет камеры хранения.
– Завтра я съезжу, будь спокойна.
– Людо, прошу тебя, они мне нужны сейчас. Это очень важно для меня.
Я выбежал и догнал Жанно:
– Останься с ней. Не отходи от нее.
Я вскочил на велосипед. Мне понадобился час, чтобы доехать до вокзала в Клери, где я нашел в углу большой чемодан. Когда я его поднял, замок раскрылся, и я постоял немного, глядя на шедевры немецкой живописи, мюнхенскую пинакотеку, греческое искусство, Возрождение, венецианскую живопись, импрессионистов и всего Веласкеса, Гойю, Джотто и Эль Греко, рассыпавшихся по полу. Я кое‐как втиснул их обратно и вернулся домой пешком с чемоданом на раме велосипеда.
Я нашел Лилу сидящей на скамейке в прежней позе, в куртке и в берете; Жанно держал ее за руку. Он тепло сжал мне руку и ушел. Я поставил чемодан у скамейки и открыл его.
– Ну вот, – сказал я. – Видишь, у тебя все есть. Все здесь. Посмотри сама, но, по‐моему, ничего не потерялось.
– Они мне нужны для экзамена. В сентябре я собираюсь поступить в Сорбонну. Ты знаешь, я изучаю историю искусства.
– Знаю.
Она наклонилась, взяла Веласкеса:
– Это очень трудно. Но я выучу.
– Я в этом уверен.
Она положила Веласкеса на Эль Греко и улыбнулась от удовольствия.
– Они все здесь, – сказала она. – Кроме экспрессионистов. Фашисты их сожгли.
– Да, они совершили много злодеяний.
Она с минуту молчала, потом спросила совсем тихо:
– Людо, как это все могло со мной случиться?
– Ну, во‐первых, надо было продлить нашу линию Мажино до самого моря, вместо того чтобы оголять наш правый фланг; потом, нам надо было начать действовать сразу после оккупации Рейнской области; потом, наши генералы оказались рохлями, а де Голля мы открыли слишком поздно…
На ее губах появилась слабая улыбка, и я почувствовал себя настоящим Флёри.
– Я говорю не об этом. Как я могла…
– Нет, именно об этом. При взрыве всегда летят осколки. Похоже, что Вселенная именно так и образовалась. Случился взрыв, и посыпались осколки: разные галактики, Солнечная система, Земля, ты, я и куриный бульон с овощами, который, наверно, готов. Иди. Будем есть.
За столом она сидела в куртке. Она нуждалась в защитной оболочке.
– У меня есть изумительный торт с ревенем. Прямо из “Прелестного уголка”.
Ее лицо немного посветлело.
– “Прелестный уголок”, – прошептала она. – Как поживает Марселен Дюпра?
– Замечательно, – сказал я. – На днях он сказал прекрасную фразу. Кондитер Лежандр плакался, что все пропало и, даже если американцы победят, страна уже никогда не будет прежней. Марселен страшно разозлился. Он заорал: “Я не допущу, чтобы у меня на кухне сомневались во Франции!”
Тревога не уходила из ее глаз. Она держалась очень прямо, сложив руки на коленях. В камине мурлыкал огонь.
– Здесь не хватает кошки, – сказал я. – Гримо умер от старости. Мы заведем новую.
– Я правда могу остаться здесь?
– Ты отсюда никогда не уходила, девочка. Ты была здесь все время. Ты все время была со мной.
– Не надо на меня сердиться. Я сама не знала, что делаю.
– Не будем говорить об этом. Это точно как с Францией. После войны будут говорить: она была с теми… нет, она была с этими. Она сделала то… нет, это. Это все чепуха. Ты не была с ними, Лила. Ты была со мной.
– Я начинаю тебе верить.
– Я еще не спросил, как твои.
– Отцу немного лучше.
– Да? Он соблаговолил прийти в себя?
– Когда Георг умер и мы оказались без средств, он нашел работу в библиотеке.
– Он всегда был библиофилом.
– Конечно, на жизнь этого не хватало. – Она опустила голову. – Не знаю, как я до этого дошла, Людо.
– Я тебе уже объяснил, дорогая. Это генерал фон Рунштедт со своими танками. Это “блицкриг”. Ты тут ни при чем. Это не ты, а Гамелен[33] и Третья республика. Я знаю, если бы тебя спросили, ты бы объявила Гитлеру войну сразу после оккупация Рейнской области. Тогда, когда Альбер Сарро кричал с трибуны Национального собрания: “Мы никогда не позволим, чтобы Страсбургскому собору угрожали немецкие пушки!”
– Ты всегда шутишь, Людо, а между тем нельзя быть менее легкомысленным, чем ты.
– Легче держаться, если делать вид, что смеешься.
Она подождала минуту, потом прошептала:
– А… Ханс?
Я приоткрыл на груди рубашку, и она увидела медальон.
Слышно было, как за окном поют птицы. Жизнь иногда полна иронии.
– А теперь, Лила, я тебе сделаю настоящий кофе. Живем один раз.
Она страдала бессонницей и просиживала ночи в углу со своими книгами по искусству, прилежно делая выписки. Днем она старалась “быть полезной”, как она говорила. Она помогала мне вести хозяйство, возилась с детьми, которые приходили по четвергам[34], а часто и после уроков; груды воздушных змеев росли в ожидании дня, когда смогут взлететь снова. Эти занятия довольно комично квалифицировались директором школы в Клери как “практические работы”, и в предвидении будущего мэрия даже предоставила нам небольшую дотацию. Люди шептались, что события ожидаются в августе или в сентябре.
Она спала в моих объятиях, но после нескольких робких попыток я не решался больше ее трогать: она принимала мои ласки, но никак не реагировала. В ней угасла как будто не только чувственность, но что‐то более глубокое, даже просто чувствительность. Я не понимал, до чего ее мучает чувство вины, пока не увидел, что ее руки покрыты ожогами.
– Что это такое?
– Я обожглась у плиты.
Это прозвучало неубедительно: отдельные ожоги, идущие через равные промежутки… На следующую ночь я проснулся, почувствовав, что ее место в постели пусто. Лилы в комнате не было. Я вышел за дверь и перегнулся через перила.
Лила стояла, держа в правой руке свечу, и сосредоточенно жгла себе другую руку.
– Нет!
Она уронила свечу и подняла глаза: