Ромен Гари – Воздушные змеи (страница 48)
Он понизил голос:
– Она хочет вас видеть. Сегодня в три часа дня у “Гусиной усадьбы”.
– Почему у усадьбы? Почему не у нее?
– Она поедет за покупками, а это по дороге. И потом… – он посмотрел на свои ногти с маникюром, – не знаю, что ему пришло в голову, но этот славный Грюбер будто с цепи сорвался. Представьте себе, позавчера он осмелился обыскать виллу графини.
– Не может быть, – проговорил я с комком в горле.
Я думал о “горничной” Одетте Ланье и о нашем передатчике.
– Неслыханно, не правда ли? Конечно, просто для порядка. Впрочем, я ее предупредил. Конечно, положение ухудшается. Говорят даже, что нам угрожает высадка противника… Мой друг Франц… майор Арнольд очень обеспокоен. Конечно, если только англо-американцы посмеют это сделать, их тут же отбросят в море. Во всяком случае, будем надеяться.
– Люди живут надеждой.
Мы обменялись долгим взглядом, и он вышел.
Было тринадцать тридцать. Я не мог усидеть на месте и пришел к усадьбе на час раньше. Руины того, что было “турецким изделием на нормандский лад” Броницких, поросли травой и приобрели странно декоративный вид, как если бы их поместил здесь в искусственной заброшенности умелый художник.
Я знал, что из‐за нехватки бензина мы вернулись во времена экипажей, но все‐таки был поражен, увидев, как Жюли Эспиноза подъезжает в желтом фаэтоне, сидя позади кучера в голубой ливрее и шапокляке. Она величественно вышла из фаэтона, в огромном рыжем парике, выставив грудь, отставив зад, в платье, затянутом в талии, как на открытках начала века. Ее мужественные черты имели еще более решительное выражение, чем всегда, и, с пачкой “Голуаз” в руке, с окурком в углу рта, она представляла собой ошеломляющую смесь Ла Гулю кисти Тулуз-Лотрека, светской дамы и пожарного. Я мог только смотреть на нее в остолбенении, и она объяснила сердитым тоном, что всегда было у нее признаком нервозности:
– Я даю
– Но тогда…
– Что тогда? Или мы еще не были женаты, или это был не тот Эстергази, а его двоюродный брат, вот и все. Это как выйдет по разговору. Думаешь, он будет выяснять? Он мне прислал цветы. Garden-party – это в его честь. Ах, Будапешт двадцатых годов, доброе старое время, адмирал Хорти… В двадцать девятом году я была младшей хозяйкой в одном из лучших борделей в Буде, так что я знаю все имена.
Она раздавила окурок каблуком.
– Грюберу я чуть не попалась, но Франсис вовремя меня предупредил. Если бы только они нашли вашу Одетту с ее передатчиком… Вжик!
Она чиркнула себе пальцем по горлу.
– Куда вы их дели?
– Одетту я оставила у себя, это моя горничная, у нее прекрасные документы, но передатчик…
– Вы его хотя бы не выбросили?
– Он у Лавиня, заместителя мэра.
– У Лавиня? Вы совсем с ума сошли! Это известный коллаборационист!
– Вот именно, а теперь он сможет доказать, что был настоящим подпольщиком. – Она улыбнулась с жалостью. – Ты еще не знаешь людей, Людо. Впрочем, ты никогда не будешь их знать. Тем лучше. Такие тоже нужны. Если бы не было таких людей, как твой дядя Амбруаз со своими воздушными змеями и как ты…
– Все‐таки для парня со взглядом смертника, как вы мне часто повторяли… Сейчас сорок четвертый год, так что я не так уж плохо держусь.
У меня дрогнул голос. Я подумал о том, кто не умел отчаиваться.
– Он в Бухенвальде, я знаю, – тихо сказала мадам Жюли.
Я молчал.
– Не переживай. Он вернется.
– Что, ваш друг фон Клюге его оттуда вытащит?
– Он вернется. Я чувствую. Я хочу, чтобы он вернулся.
– Я знаю, что вы, ко всему прочему, немного колдунья, мадам Жюли, но чтобы быть доброй феей…
– Он вернется. Я чувствую такие вещи. Вот увидишь.
– Не уверен, что мы с вами доживем до того, чтобы его увидеть.
– Доживем. Значит, я тебе говорила, что Грюбер ничего не нашел и даже извинился. Вроде бы это из‐за всех этих шишек в “Оленьей гостинице”. Они вынуждены принимать чрезвычайные меры. И это правильно. Подложить туда одну хорошую бомбу и… понимаешь?
– Понимаю. Мы сообщим в Лондон, но мы сейчас не можем действовать. “Оленья гостиница” слишком хорошо охраняется, это невозможно. Вы меня вызвали, чтобы спросить меня насчет этого? Мы к этому не готовы.
– Вы правильно сделали, что на какое‐то время притихли. Признаюсь тебе, я сама думала о том, чтобы где‐то пересидеть. Я себе подготовила местечко для отступления в Луарэ. Но решила остаться. Я выстою. У меня только от одного кишки сводит… – Она все же была встревожена, раз заговорила на своем прежнем языке. – Сейчас у меня кишки сводит вот от этого…
Она указала головой на кучера в ливрее, с поводьями и кнутом в руках, который сидел, растерянно помаргивая глазами.
– Этот кретин ни слова не говорит по‐французски.
– Англичанин?
– Даже нет. Канадец. Но этот сукин сын не франкофил…
– Не франкофон.
– Твои дружки вчера мне его подсунули в немецкой форме, но я сказала: только одну ночь, не больше. Он уже три недели переходит из рук в руки. Я сейчас смогла его вывезти в ливрее и в фаэтоне для garden-party, но не знаю, куда его деть.
Она бросила на канадца задумчивый взгляд.
– Жаль, что еще рановато. Неизвестно, будет это летом или в сентябре. А то бы я его выставила на аукцион. Скоро появятся такие, и ты их знаешь, кто дорого заплатит за то, чтобы иметь возможность прятать летчика союзников.
– Что мне с ним делать в этом наряде?
– Разбирайся.
– Послушайте, мадам Жюли…
– Я тебе уже сто раз говорила, что нет никакой мадам Жюли, черт возьми! – заорала она неожиданно голосом фельдфебеля. – Госпожа графиня!
Она так нервничала, что ее усики вздрагивали. Удивительно, какие штуки иногда выкидывают гормоны, подумал я. И именно в этот момент, без всякой причины, потому только, что мадам Жюли рассердилась, а у нее это было признаком смущения или беспокойства, я понял: для этой встречи была другая причина, и это касалось Лилы.
– Зачем вы меня позвали, мадам Жюли? Что вам нужно мне сказать?
Она зажгла сигарету, прикрывая огонек ладонями, избегая смотреть на меня.
– У меня для тебя хорошая новость, малыш. Твоя полька… в общем, она жива и здорова.
Я напрягся, готовясь к удару. Я знал ее. Она старалась не сделать мне слишком больно.
– После самоубийства фон Тиле ее арестовали. Ей нелегко пришлось. Может, она даже немного тронулась. Они хотели знать, была ли она в курсе заговора. Ее считали любовницей фон Тиле… Люди болтают невесть что.
– Ничего, мадам Жюли, ничего.
– В конце концов они ее выпустили.
– А потом?
– Потом не знаю, что она делала. Ни малейшего понятия. У нее ведь мать, и этот придурок, ее отец, – ох уж этот папаша! – и у них больше не было денег. В общем, потом…
Она действительно была огорчена и все время избегала моего взгляда. Она хорошо относилась ко мне, мадам Жюли.
– Малышка нашлась у одной моей приятельницы, Фабьенн.
– На улице Миромениль, – сказал я.
– Ну и что, что на улице Миромениль? Фабьенн нашла ее на улице…
– На панели.
– Да ничего подобного, что ты придумываешь! Просто чтобы не оставлять ее на улице, Фабьенн взяла ее к себе.