Роман Злотников – Российская империя 2.0 (страница 62)

– Впрочем, – добавил он, прихлебывая чай, – уверен, что ее не предвидится, так как визит наш практически формален.

– Это радует, – ответил управляющий. – Были тут ваши следователи, как же! Всех за уши подвесили, на две недели парализовали работу причастных и непричастных. Никого, прошу заметить, не задержали, но целую неделю народ в чувство приходил. Хотя, должен сказать, – пригорюнился он, – народа у нас почти и не осталось. Несколько фирмочек арендуют помещения, большая часть площадей пустует. А ведь когда-то блистал научный городок, да-да, блистал!..

Сербин сочувственно покивал. Известное дело, налет следственной бригады равен трем переездам. Трясут крепко, но почти всегда с толком. Управляющий сказал, что проводит нас в Суворовский городок, где совсем рядом располагалась дирекция всех научных заведений. Оставшихся, добавил он после паузы.

– Да ни к чему это, – махнул рукой Сербин. – Не будем беспокоить занятых людей. Мне бы ваш идентификатор на часок-другой. Посмотрю, что там у вас на серверах, какие деньги куда и откуда шли, вот и все.

– У вас есть полномочия налоговой инспекции? – Благодушие управляющего вдруг сменилось холодом в глазах.

– У нас все есть, – ответил Сербин. – Но денежные махинации нас не интересуют. Разве что неоформленные поступления из-за рубежа. Выводить средства, полагаю, вы даже не пытались?

– Боже упаси! – с чувством сказал Семен Ефимович и чуть не перекрестился. – Все до последней копейки учтено, завизировано и оформлено. Да и какие там поступления! Кошкины слезки, а не поступления. Пару раз мелкие стипендии приходили нашим стажерам, да и то лет десять назад.

– Вот и славно. А потом вы меня познакомите с коллегами покойного Алексея Жирмунского. Просто побеседовать, без протокола.

– Ага! – воскликнул управляющий. – Я так и знал, что дело нечисто.

– Нам, к примеру, кажется, что все чисто, но есть регламенты, и мы, увы, вынуждены тратить свое и ваше время.

Сербин провел за монитором не пару часов, а все четыре. Мы с Андреем успели прогуляться по длинным пустым коридорам и переходам между корпусами. Стены некоторых зданий помнили времена незапамятные, а выцветшие плакаты с призывами и лозунгами о единстве партии и народа могли оказаться не новоделами, а ценными раритетами. Камера на моем навигаторе была хорошей и брала даже в тусклом освещении. Я снял навигатор с запястья и, держа его за браслет, просто водил объективом по стенам. Когда вернемся, покажу Ленке. Или распечатаю, пусть подарит своим подружкам-третьекурсницам, пусть увидят, насколько мутными идеями они увлекаются. А вообще-то надо поговорить с соседом, чтобы он потихоньку отваживал этих подружек: в последнее время они слишком возбужденно говорили о социальной справедливости и необходимости гражданских акций. Молодая кровь играет, а тонкую грань между акцией и терактом можно перейти и не заметить. Самой Ленке ума хватит черту не переступать. Когда мы недавно поспорили о системах управления, я сказал, что без Государя государство неполно, и она, задумавшись, перестала возражать. Но ведь компания может потянуть за собой.

Сам знаю, как это бывает. В армии однажды чуть не попал в дисбат. Получил увольнительную на два дня и вместо того, чтобы просто отоспаться после марш-бросков и огневого полигона, дал себя уговорить ребятам с нашей базы. Культурный отдых вылился в экскурсии по местным кабакам, потом, за компанию, пошел гулять по набережной. Всякие людишки водятся на подмандатных территориях. Вот и нас местная шпана захотела слегка побить. Мы не были против доброй драки, но эти молодчики достали ножи. Пришлось покидать всех в воду, чтобы охолонули. Визг, крики «убивают» на четырех языках, в общем, еле ушли от патруля. Взводный потом сказал, что затаившиеся вражины явно готовили провокации. Но, добавил тут же, об этом лучше помалкивать: умиротворение, сотрудничество и все такое…

Некоторые коридоры были заставлены пустыми стендами, в которых, судя по уцелевшим этикеткам, когда-то находились образцы продукции. На третьем этаже я увидел табличку с надписью «ЗАО Биопрогресс». Здесь как раз и работал покойник. Закрытое акционерное общество знавало лучшие времена – табличка была из литой бронзы. Дверь, на которой она висела, оказалась полуоткрытой, но в большой комнате остались только пустые столы. На одном из них возвышалась пирамида из допотопных ламповых мониторов. Такие я видел только в Политехническом музее, куда нас, сирот из императорского народного дома, водили два раза в год.

Перекинулись в картишки с охранниками. Вполне приличные ребята, самый зверовидный вообще оказался театральным критиком, подрабатывающим здесь в межсезонье. На вопрос, на что можно сходить в свободное время, охранник-театрал брезгливо скривился. Мол, тошнит уже от скучной классики и всякого, прости господи, постградуализма, если вы понимаете, что я имею в виду. Честно признался, что не понимаю. И не надо, сказал он, потому что на второе представление либо никто не приходит, либо вваливается толпа, еле сдерживаемая полицией – вразумлять заигравшихся лицедеев. Хотя, добавил он, тасуя карты, иногда бывают забавные посталляции. Скандально известный Драгомиров недавно учинил в одном из залов Кунсткамеры композицию под названием «Сны заспиртованных младенцев», за что вместе с творческим коллективом был бит музейными и институтскими работниками, а в прессе удостоился разгромной статьи «Сон проспиртованного режиссера».

– Твоя статья? – спросил Андрей.

– Ухм, – осклабился тот.

Когда Сербин вышел из кабинета управляющего, день был в разгаре. Впрочем, на работе никто не горел: в коридорах пусто, двери либо запечатаны, либо на сигнализации, и, судя по зеленой точечке датчика движения, там тоже никого. Однако в буфете все шесть столиков были плотно заняты то ли малярами, то ли штукатурами. Мы люди не гордые, и, взяв несколько порций съедобных на вид котлет, пирогов с капустой и соку, зашли в ближайший кабинет, открыв дверь универсальной картой. За нами с криком «выносить нельзя» метнулась кассирша, но возникший ниоткуда Семен Ефимович что-то шепнул, и она вернулась на свое место.

Подносы мы честно принесли обратно, а одноразовые тарелки выкинули в мусорный бак.

В помещениях интересующей нас фирмы прогрессом даже не пахло. В двух лабораториях, как сказал Сербин, царила мерзость запустения – ободранные до бетона стены, сваленные в кучу разбитые в хлам стулья и кресла, пол усыпан бумажной трухой, словно здесь порезвился шредер-маньяк. Остальные комнаты, числом пять, опечатаны. Нас это не остановило, но и там ничего подозрительного не было. Громоздкие шкафы – пустые или со стеклянной и фаянсовой посудой. Немытые колбы, шеренги пробирок в штативах, квадратный ящик центрифуги с четырьмя гнездами, прозрачную крышку которой покрывал ровный слой пыли, на которой хотелось вывести пальцем «протри меня!». Ни одной живой души. Скучная картина. Вот если бы за дверью лежал хладный труп с приколотой на белый халат запиской «Это я убил автомобилем господина Жирмунского, в чем признаюсь и раскаиваюсь», тогда, конечно, на картиночке заиграли бы краски…

В последней комнате обнаружились следы жизни. Кулер в углу включен, и воды в нем почти полбутыли. На лабораторном столе рядом с непонятным сооружением из стеклянных и металлических емкостей – чайник и несколько фирменных кружек с логотипом в виде восьмилучевой звезды, окруженной надписью «Биопрогресс». Неплохо сохранившийся диван с мягкой обивкой, кресла, аккуратно придвинутые к столам…

– Ничего подозрительного, – подытожил Сергей Викторович и уселся, вытянув ноги. – Обычная фирма, доживает последние дни, госзаказ выполнен и отгружен два месяца назад, других тендеров нет и не предвидится. Сотрудники разбежались, никто внезапно не разбогател, не выехал за рубеж и не получил наследство от богатого дядюшки. Почти все, кроме пенсионеров, устроились по специальности в научном городке.

Он глянул в навигатор.

– Научный городок рядом, на Ольгинском шоссе. Если надо будет поговорить, то можно пешочком прогуляться. Только погода мерзкая.

– А есть смысл? – Андрей потрогал чайник и шепнул мне: – теплый.

– Наверное, нет. Я связался с некоторыми сотрудниками, пока вы обдирали в «три листика» местный персонал. Люди как люди, вспоминают о Жирмунском, жалеют. Ничего странного не замечали, это понятно, иначе следственная бригада из них все бы вытрясла. Так что многозначительно смотреть им в глаза и строго молчать, действительно, смысла нет. Денежные потоки за последние годы в рамках дозволенных отклонений, извне ничего не приходило. Что-то там царапнуло слегка, но пока не пойму, что именно. Может, пустое. Сервера тоже вроде в порядке, следов чистки не заметил.

– Напрямую подсоединились? – вытаращил глаза Андрей.

– Как можно! Нейроинтерфейс строго запрещен, и не нам нарушать законы. К тому же личное серое вещество мне дорого, знаете ли. Выжигать его не собираюсь, поскольку с любого терминала могу подключить местные сети к нашему ББ. А ему вскрыть любой код – пара секунд.

Я ухмыльнулся. Мало кто у нас в Департаменте знал, почему блок квантового сервера в компьютерном центре звали «Большим Братом». Моя память, набитая всякой нужной и ненужной ерундой, в свое время подсказала, откуда взялось прозвище, но когда я рассказал Сербину, тот пожевал губами и посоветовал не раздражать начальство эрудицией.