Роман Злотников – Богатыри не мы. Устареллы (страница 77)
– Я сохраню ее, – все так же равнодушно пообещала Перпетуя.
– Женщины не умеют молчать, но у меня нет выбора. Слушайте. Один мой друг, тоже маг, прожил свою, очень долгую по людским меркам, жизнь в абсолютной моральной чистоте и научных занятиях, но на склоне лет влюбился. Испытав всю низость женского коварства и так и не утолив свою страсть, маг оставил ученые занятия и в поисках забвения занял место воспитателя одного из первых вельмож некоего королевства. Мальчик рано осиротел, и мой друг заменил ему родителей. Он очень привязался к воспитаннику и возлагал на него большие надежды, но природа взяла свое. Юный граф, ему не было и тридцати, встретил девицу, по его собственным словам, прекрасную, как сама любовь. Негодяйка не просто нравилась, она опьяняла, и воспитанный в строгой нравственности юноша оказался беззащитен. Отринув и приличия, и советы своего наставника, он женился на безродной бесприданнице, но затем у него открылись глаза. Граф понял, и страшно понял, что отдал имя, душу и честь ужасному созданию, лишенному даже намека на нравственность. Мальчик пришел в неистовство, он совершенно разорвал платье на предательнице и повесил ее на придорожном дереве. В прежние времена подобный поступок вызвал бы восхищение, но мир переменился, и во многих странах – к счастью, Пурия не из их числа – за нравственность наказывают, как за преступления.
Положение графа было тяжелым, но воспитатель своего питомца не оставил. Тело графини исчезло, а у графа имелся побочный брат, испытывавший позорную тягу к спиртному и военной службе. Маг наслал на родственников, друзей и соседей ученика легкое помрачение, и те приняли вступившего под чужим именем в королевскую охрану пьяницу за решившего порвать с прошлым графа. Труднее было найти место для человека столь выдающейся добродетели, и тут маг вспомнил о Верхней Моралии, самой судьбой предназначенной для того, чтобы принять его ученика. Бывший граф, приняв имя Моралеса-и-Моралеса, сделался королем, подняв нравственность своих подданных на недосягаемую высоту, но судьба приготовила ему новый удар. Он узнал, что его жена не только жива, но и сожительствует с неким лордом, ничего не подозревающим о ее прошлом.
Самым же страшным было то, что Верхняя Моралия не могла обрести законного наследника, ведь перед лицом морали король был женат, а двоеженство является самой отвратительной, неприличной и недопустимой вещью в мире.
– Эйяфьядлайёкюдль! – вскричала Перпетуя, и в ее голосе прозвучало полноценное осуждение. Бабушка негодяя была негодяйкой, и если б ее как следует повесили, по дорогам бы не разъезжали подозрительные блондины… И не спасали, когда их никто не просит, потому что… потому что… лучше бы ее съел тролль… Бурый! Обыкновенный! А теперь у тролля косички и лошадки, у дона Проходимеса – Моргенштерн с дриадами, а она… Она будет другому отдана, вот прямо сейчас и будет…
– У вас неожиданные, но яркие ассоциации, – маг выглядел удивленным, но явно довольным, – и вы нетерпимы к разврату. Верхней Моралии нужна именно такая королева, однако слушайте дальше. Король через надежных людей воззвал к якобы мужу своей жены. Увы, его надежды не оправдались: обезумевший от страсти глупец и не подумал восстановить справедливость и покарать порок. Пришлось вмешаться учителю, однако злодейка вновь бесследно исчезла. Все, чем маг смог помочь своему ученику, – это посылать ему белоснежных, приносящих наследников аистов. Увы, либо в заклятие вкралась неточность, либо, что гораздо вернее, его каким-то образом смогла исказить коварная графиня. В Верхней Моралии не стало молока и многих видов насекомых, а дарованные аистами принцы и принцессы, в полной мере унаследовав высокую нравственность основателя династии, обладают неказистой внешностью. Последнее обстоятельство дает злым языкам повод утверждать, что Моралесы-и-Моралесы отрицают разврат только из-за невозможности предаться таковому. Но брак с пурийской принцессой положит этому конец.
– Да, – все еще кипя, подтвердила принцесса.
– Тогда в добрый путь, и помните, вам не о чем жалеть! Не о чем. Не о чем…
– Не о чем, – повторила принцесса и внезапно увидела то, о чем пурийские принцессы не жалеют. Вечереет, загораются звезды, гномы обслуживания собирают на стол. Законодательная и Судебная головы Трития в ожидании ужина беседуют с Гамлетом о проппо-ведниках и проппо-гандистах, Исполнительная дочитывает про утреннюю Каму, эльф Картофиэль журит расшалившуюся Розочку, а дон Проходимес валяется на спине рядом с уютно свернувшимся Моргенштерном и жует травинку. В краю далеком ему не нужен никто. Негодяй! Какой же он все-таки негодяй…
– Я готова! – резко бросила Перпетуя и поняла, что место мага уже занял Яготелло с хризантемой, а в шлейф вцепились успевшие вернуться пажи. Жених что-то говорил, его волосики топорщились, а нос дергался. Он не станет дарить ей цветов без должного повода, облысеет и потеряет эту, как ее… Ну и пусть! Зато в роду Моралесов-и-Моралесов нет эйяфьядлайёкюдлей! Это очень, очень достойная партия. Она станет королевой Верхней Моралии, ее все будут уважать, а дон Проходимес умрет где-нибудь в канаве. Или утонет. Или подхватит свинку, и ему будет некому подать стакан воды, потому что ни Моргенштерна, ни гнедого за водой не пошлешь, а козлодой его бросит, бросит, бросит!!!
Ее Высочество Перпетуя Пурийская не заметила, как домчалась до врат. Что-то торжественно взвыло, вспыхнула надпись: «Скажи «Нет разврату!» и входи!»
Так просто! И потом его действительно нет и не будет. Не будет вообще ничего! Все пропало!
– Дет разврату, – всхлипнула принцесса, скособочиваясь, дабы опереться на руку венценосного жениха. – Дет!
Врата дохнули серым, как мышь, водородом и величественно распахнулись. Раздались звуки хорала, дорогу заступили долговязые моралиссимусы в белоснежных ливреях и головных уборах, напоминающих аистиные клювы. За их спинами дрожал и клубился всебесцветный занавес.
– Разврату – нет! – выщелкивали моралиссимусы. – Мораль! Мораль! Мораль!
– Что превыше всего? – гаркнула парящая перед занавесом необъятная тетка в белом и с белым же хлыстом. Вдовствующая королева, чей моральный уровень был столь высок, что земля ее не носила уже лет восемь.
– Бораль, – прошептала Перпетуя, и розовых пажей сменили белые, а всебесцветный занавес величественно пополз вверх.
– Что оправдывает все?
– Бораль, – сказала дева, и моралиссимусы расступились, после чего стала видна всебесцветная дорожка, ведущая к Высокому Моральному обелиску, точной копии того, что в Жмурдии показался принцессе неприличным. Что ж, значит, она ошибалась и в этом.
– Громче, – потребовала королева-мать. – Отчетливей. Принципиальней. Бескопромиссней.
– Бораль! – заорала принцесса, вступая на ведущую к обелиску всебесцветную дорожку. – Борале-Боралиссимо!!!
– Дууууура, – раздалось с небес и сзади, но Перпетуя так и не поняла, был ли то дракон, козлодой Йорик, ветер или же тот самый Глас Вопиющий, про который слышали все, но которого лично не слышал никто. Принцесса обернулась, однако занавес уже вернулся на прежнее место, и на нем медленно проступала какая-то надпись. Перпетуя задержалась, в глубине души надеясь увидеть «Скажи «Разврату – да» и выходи», но во всебесцветном мареве клубилось: «ВыходЪ восЪпЪрещенЪ!»
На сей скорбной, но высокоторжественной и высокоморальной ноте нам бы следовало закончить свое повествование, однако дальнейшее развитие событий вынуждает добавить
Эпилог,
из коего явственно следует, что бесповоротность и окончательность могут таковыми лишь казаться
Видение, посетившее Перпетую у куста хризантем, было в целом правдивым, но в деталях с истиной расходилось.
На самом деле, когда принцессе сообщали роковую тайну, подросшая Розочка, потряхивая гривкой, вовсю мусолила вепрево колено, эльф и дриады умилялись, а дон Проходимес нигде не валялся, ничего не жевал и вообще находился в другом месте, а именно в гостях у дракона. Гномы только что подали кофе с галльской чачей, под которую так приятно теоретизировать и обобщать. Что до Моргенштерна, то старик свернулся клубком у камина и тихонько напевал «Штэйт а бохэр, штэйт ун трахт…» Разговор о сущности Добра его не занимал.
– Что мы знаем о Добре? – вопрошала Законодательная голова.
–
– Ничего, – признавала свою некомпетентность Исполнительная голова.
– И то не все, – уточняла Судебная.
– Тем не менее это уже кое-что, – не соглашался тоже заглянувший к старине Тритию Гамлет.
– Отмечаем, что о Добре мы знаем кое-что, – фиксировала Законодательная.
Ученую беседу прервал пронзивший пространство и слегка время Йорик. Козлодой хлопнулся на стол между магом и драконом, проорав: «И пошла она к нему, как в тюрррьму!»
Выслушав козлодоя, Тритий в три глотки произнес слово, разбудившее в одном из миров вулкан с труднопроизносимым именем, Гамлет торопливо распрощался и исчез, дон Проходимес от души хлебнул чачи, а от камина донеслось:
–
Спустя несколько часов волшебное зеркало пурийских королей зафиксировало, как некто, похожий на Гамлета Пегого, отвешивает полноценную оплеуху кому-то, похожему на Мерлина Сивого. Отметим, что побитый минут на пять лишился светло-серых одежд и благородных седин, съежился, обзавелся неприличным носом и обрел подозрительное сходство с представителями правящей династии Высокой Моралии. Туда мы и направимся.