Роман Злотников – Богатыри не мы. Устареллы (страница 78)

В тот миг, когда длань Гамлета достигла лица Мерлина, пребывающая в целомудренном предсвадебном одиночестве Перпетуя услышала странный скрип. Затем крышка огромного, украшенного причудливой резьбой сундука белого дерева начала медленно и страшно приподниматься. Принцесса сжалась в комок на огромной, застеленной множеством перин и одеял кровати – открывающийся сундук был жуток. Куда страшней разбойников, бездны и тем более дракона. Ну почему, почему она временно не осталась в пещере?!

Черная щель становилась все шире, усиливался и скрип; Перпетуя, не выдержав, юркнула с головой под стеганое белое одеяло и там вспомнила, что пурийские принцессы в случае опасности лишаются чувств, визжат, хранят гордое молчание, но не закапываются!

Дева поспешно выбралась наружу и не поверила собственным глазам. В раскрытом сундуке стояла молодая блондинка в чем-то невесомом, волнующем черном, ажурном… Это было прекра… то есть, конечно же, ужасно и непристойно. Настолько ужасно, что Перпетуя утратила (временно) дар речи.

– Ваше Высочество, – непонятная красавица смахнула со щеки прозрачную, как росинка, слезку и легко выпрыгнула из белого ящика, – радость-то какая!..

Опытный мужчина счел бы, что гостье лет двадцать шесть – двадцать семь, и сел бы в лужу. Перпетуя опытом не обладала, она просто села и захлопала глазами.

– Ой, – мяукнула принцесса, – бабулеч… Ой! Вы… вы же не знаете!

– Да знаю я все, – махнула прелестной ручкой бывшая бабулечка. – Что мое платьице видит и слышит, то и я знаю.

– Ой! Платье… – Перпетуя соскочила с кровати и бросилась к сундуку – лежавшее сверху сиреневое, расшитое мелким жемчугом платье исчезло. Она бы тоже исчезла, если б могла, только никому она не нужна, никому…

– А ну-ка прекрати, – прикрикнула… как же ее называть? – Да, зови меня Шарлотта. Под этим имечком мне повезло встретить в самом деле хорошего человека. Тебе тоже когда-нибудь повезет, если не скуксишься.

– Не… что? – растерялась дева, – что вы сказали?!

– Я сказала «если не скуксишься», – весело повторила Шарлотта, – не сквасишься, не скиснешь, ну и так далее… Странно, моего внука ты как-то понимала.

– Внука? – То, что у бабулечки Шарлотты есть голубоглазый внук, принцесса помнила. Как и то, что добрый юноша перенес ее через речку, хотел врезать жениху и привел к деду. Ну и к бабке, само собой. – Он как раз понятно говорил.

– Я про другого, – объяснила красавица, накручивая на палец белокурый локон. – Про Хуана-Хосе.

Вот теперь все стало на свои места! Сохраненные вне всяких сомнений ценой чудовищных преступлений красота и молодость, колдовские вещи, непонятные слова, появление в страшном сундуке…

– Графиня! – Принцесса в ужасе отскочила от преступницы. – Графиня…

– Да, – подмигнула та, забираясь с ногами (!) на кресло. – Что поделать, глупа была и с активной жизненной позицией, вот и вляпалась… Хотя граф в те поры был хорош! Брюнет, глаза карие, лицо овальное, чистое, нос – прямой, уши небольшие, аккуратные. Одевался со вкусом, стихи читал, на одно колено становился и все так благородно, элегантно… Много ли в шестнадцать нашей сестре надо, особенно если всякой ерунды начитаться, а я еще росла в пещере.

– Вы мстите, – пурийские принцесы не позволяют преступницам себя сбивать с толку и заморачивать. – Вы – проклятие рода Моралесов, а меня хотите сделать своим орудием!

– Я хочу, чтоб тут молоко не кисло! У меня-то все устаканилось, лучше не придумаешь, а королевство двое придурков, почитай, загубили, причем в некотором роде из-за меня. Нет-нет, да и вспомнишь. Ужасно неприятно!

– А что? – В Перпетуе подняла голову любопы… природная любознательность. – Что вы совершили? Такое преступное, что…

– Что меня повесили? – весело подсказала Шарлотта, и Перпетуя окончательно уверилась, что дон Проходимес с ужасным созданием в близком родстве. – Я захотела порадовать любимого мужа и вышла к нему вот в этом вот самом бельишке.

– И… все?!

– Все.

– Но… Это же… красиво!

– Именно. Но этот мери… Мерлин втемяшил моему благоверному, что женская красота по определению аморальна, а те, кто ее намеренно усугубляют, исчадия и бестии. Я возразила, между прочем, вполне аргументированно, со ссылками на лучшие умы человечества и драконства, а этот… граф вывалил на меня кучу злобненькой чуши. Тут-то до меня и дошло, с кем я связалась. Короче, когда муженек принялся меня вешать, я, хоть и кипела, поняла, что все к лучшему. И что по дороге рано или поздно проедет кто-нибудь приличный.

– Сэр Джедай?

– Тогда он был еще падаваном. Как же мы с ним ржали над напыщенными болванами! Потом я встретила своего лорда.

– А как же, – произносить неприличное слово принцесса в этот раз не рискнула, – как же… Ваш муж был жив, а вы – с другим!

– Вообще-то надо было его пристукнуть, – признала Шарлотта, – но мне было неудобно.

– Но он же вас повесил!

– Мне это повредить не могло. Понимаешь, пристукнуть, когда ты сильнее, всегда неудобно… О, сюда плывут! Учти, я подслушиваю.

Как вместо Шарлотты в кресле получилось платьице в сундуке, Перпетуя не поняла. Она как раз размышляла об этом, когда в спальню вплыла королева-мать, сменившая белый церемониальный туалет на домашний аналогичного цвета.

– Мы понимаем ваше волнение, – изрекла она, повисая над ковром с аистами, – и потому не ставим вам на вид, а лишь предупреждаем. Зажженный ночью без веской причины огонь способствует возникновению развратных дум у зажегшего и может быть неверно истолкован теми, кто его случайно увидит. Вы нас поняли?

Все, что пришло в голову принцессе, – это сделать выручивший ее при первой встрече с орками обыкновенными книксен. Это помогло – Виктория-Валерия не стала развивать тему разврата и ночных огней.

– Мы видим, – лицо Ея, именно Ея, Величества выразило столь совершенное осуждение, что Перпетуя невольно восхитилась. Будь пурийской принцессе ведома зависть, она б и ее испытала, но чего не было, того не было, – ваши мысли заняты платьями, что по определению подрывает мораль. Выбирая между соблюдением традиции и отторжением нетрадиционного платья, которое было вами надето, мы хотим на это надеяться, в связи с необратимой порчей приличествующего невесте нашего сына туалета, мы избрали традицию. Одежда, в коей вы были спасены от дракона, будет храниться в вашем будуаре, однако мы не считаем возможным помещать ее в открытую витрину. Вы поняли?

Принцесса сделала еще один книксен и непонятно с чего задумалась о том, как приятно иногда стать зверолошадью. В связи с нахлынувшими мечтами дева пропустила мимо ушей большую часть августейших назиданий, во время коих тем не менее уверенно сделала одиннадцать книксенов. Наконец Валерия-Виктория возвысила голос.

– Вы подаете определенные надежды, – объявила она, – поскольку вдумчиво воспринимаете справедливую критику. Думаю, не позднее чем через двенадцать, в крайнем случае четырнадцать лет вас можно будет допустить к ритуалу призвания аиста. Прежде же, чем вас покинуть, мы напоминаем вам, что Верхняя Моралия имеет особое мнение в отношении свиты супруги наследника и формирует оную исключительно из должным образом подготовленных моралисс. Это в ваших же интересах, поскольку фрейлины и придворные дамы даже в странах победившего Добра регулярно совершают преступления против нравственности. Сопроводите меня, откройте дверь и потушите свет.

Когда Перпетуя вернулась в спальню, там не было ни платьица, ни Шарлотты. Почти всю комнату занимал дракон цвета морской войны. Он был заметно меньше старины Трития, но больше и сундука, и даже кровати со всеми ее перинами. Как и когда он влез, куда делась мебель, дева не поняла. Дракон взмахнул крыльями, однако ничего не взлетело, не шмякнулось и не всколыхнулось, напротив, вернулась мебель. И Шарлотта.

– Извини, – бросила она, – разозлилась. Куча моральная! А ведь была инфанта как инфанта… По земле ходила, смеялась, гадала, перед зеркалом вертелась. Талия у дурынды была, никаких корсетов не нужно.

– Королеву заколдовали?! – Перпетуя испугалась не столько за будущую свекровь, сколько за себя.

– Сама она себя заколдовала, – отмахнулась Шарлотта. – Мы пока по старинке классифицируем, а в других мирах самозаколдовывание выделили в отдельную область, даже название придумали. Деградация. Ты когда отсюда убираться думаешь?

Когда?! Перед мысленным взором Перпетуи заклубилась убивающая надежду надпись «выходЪ восЪпЪрещенЪ!», но ведь графиня ее не видела!

– Отсюда не уйти, – горько сказала принцесса. – Занавес. Всебесцветный.

– Чушь! – фыркнула, именно фыркнула, гостья. – С моими туфельками выберешься, было бы желание. Всего и делов стукнуть каблуком о каблук и захотеть куда-то попасть. Только чур по-настоящему захотеть.

По-настоящему Перпетуя хотела, как же она хотела! Только в краю далеком пурийская принцесса оказалась не нужна! И в близком тоже… А в Санта-Пуре ее переоденут и отправят назад уже в других туфлях, лягвоядских! А если не назад, то все равно куда-нибудь, где принцы, пажи, арбитражи и вообще…

– Декуда бде попадать! – прорыдала принцесса. – Декуда! Доба бедя опять… А де доба только жалеют… купедод, дракод, дод Хуад…

– Хуанито славный, – глаза Шарлоты затуманились, – и немного сумасшедший. Весь в меня, какой я из пещеры вылетела! Но ведь главное паршивец понял – тебя нельзя жалеть, так что он тебя еще и от себя спас. Его бы где-то носило, а ты бы по потолку бегала и всякие ужасы придумывала… То убийц, то наяд или огненных дев каких-нибудь.