Роман Злотников – Богатыри не мы. Устареллы (страница 79)
Перпетуя вспомнила про дриад, покраснела и быстро спросила, куда делся дракон и почему ничего не сломалось.
– Потому что меня тут нет, – объяснила Шарлотта, – я сейчас дома, капусту со свиными ножками тушу. Это очень весело, тушить капусту, а вот смотреть, во что не самая скверная принцесса себя превратила… Тут трансформируешься!
– Так вы… дракон?
– Только по отцу, мама была принцессой, и ей пришло в голову победить дракона. В каком-то смысле ей это удалось. Мне в том же возрасте захотелось большой и чистой любви, меня попытались повесить.
– Наверное, это очень обидно.
– Ничуть, ведь я избавилась от дурака.
– Но… но… – принцесса из последних сил цеплялась за привитые с детства истины, – вы все равно были муж и жена, пока граф не умер. Он ведь умер?
– Не совсем, ведь глупость его живет, только я перестала быть его, когда он поднял на меня руку. Драконы обручальных колец не признают, когда они дают супружескую клятву, у них на плече проступают особые знаки. Они никогда не повторяются, ведь все счастливые пары счастливы по-своему. Эти знаки нельзя стереть, они исчезают сами, когда уходит любовь или кто-то совершает непростимую пакость, а вот смерти любовь не по зубам. Смотри!
Шарлотта спустила черное кружево, и Перпетуя увидела словно бы окутанную туманом лилию и рядом ромашку.
– Вот они, – негромко сказала дочь дракона. – Лорд и трактирщик… Я любила, я люблю, я не знаю, что придет потом. Что-нибудь будет, и оно тоже станет моим. Так когда ты отсюда уберешься? Или станешь двенадцать лет аиста ждать?
– Аиста? – переспросила принцесса, спускаясь с драконьих небес на землю, которая не носила вдовствующую королеву. – Зачем мне аист?
– Тебе – незачем, – отрезала Шарлотта. – Котенка подходящего я давно добыла и младшему зятю подкинула. Бедняге тогда с полгода оставалось, не больше. Он все понимал и даже завещание сочинил. На первый взгляд – дурацкое, а разобраться, так некоторым королям поучиться б не мешало! Когда три сына, и все разные, главное не напутать, что – кому на пользу пойдет, а что – во вред. Родители частенько на детей не ту жизнь вешают, а те берут и тащат. С моим старшеньким так и вышло. Нет, король он дельный, кто спорит, только радости никакой, разве что ночами летает иногда.
– Король и умеет летать?!
– Так все потомки драконов до четвертого колена умеют. Дальше как повезет, но твоя малышня всяко полетит…
– В роду пурийских королей драконов не было, – с некоторым сожалением произнесла принцесса. – Я могу нарисовать генеалогическое древо, только… Ох! Я же должна погасить свет!
– Ты должна зажечь свет, который неправильно погасили. Да, в твоем роду драконов нет, но ты можешь выйти за моего внука. Не за Хуанито, за Жанно, ты ему сразу понравилась.
– Когда? – не поняла дева, знавшая всех неженатых принцев по имени. Жана среди таковых не числилось.
– Когда он тебя через речку пер, потому я тебе платьице и отдала. Уж больно все совпало: чудушко это моральное, Хуанито, а потом и Жанно. Хуанито, тот со своей судьбой в кошки-мышки сам играет, а вы с Жанно уютные, вам кот нужен, ну, так он есть! Чеширский бобтейл, я за него пару алмазных подвесок отвалила, но оно того стоит! С такой улыбкой людоеда охмуришь, не только короля, а твой папа отнюдь не людоед, а для монарха вообще душка.
Да, папа душка. И еще он Авессалом Двунадесятый, и у него светлый арбитраж, выявленный по соседству дракон и куча других сложностей.
– Я не могу сбежать, – принцесса грустно вытащила из сундука сиреневые туфельки, погладила пряжки в виде фиалок и положила себе на колени. – Я – пурийская принцесса, у папы будут сложности, вплоть до введения добросотворительных сил.
– Не бери себе в голову, как говорит новый дружок Хуанито. Страны победившего Добра драконов, как ты могла убедиться, не замечают. Это просто, пока драконы не замечают их, но ведь могут и заметить. Пока ты сидела в Санта-Пуре, Хуанито объезжал нашу родню по папиной линии…
– Он меня все-таки любит, – осенило Перпетуя. – Любовью брата и, может быть, еще нежней!
– Любовью кузена, – уточнила дочь дракона и принцессы. – Будущего. Ну, решила?
Перпетуя окинула взглядом кровать со множеством перин и одеял, сундук белого дерева, ковер с вытканными аистами и кресло, в котором ждала ответа красавица в черном кружевном белье.
– Я решила, – твердо сказала принцесса, надевая прелестные сиреневые туфельки на устойчивых каблучках.
Ина Голдин
Джинн
За что взяли старого Лом-Али, сперва никто не понял. Приехали, как водится, на «уазике» с самого утра, застучали в калитку, опешившему старику дали с порога в лоб – и в машину. К обеду новость разнеслась по селу. Вдовая Фатима, соседка, раскричалась, мол, в Ханкалу его повезли. Какая Ханкала? Зачем Ханкала? Послушай женщин. Старик последние дни по земле дохаживает, с него уж и спросу нет. Да и оружия в руки ни в ту, ни в другую войну не брал, плевался только. А все ж таки… в последнее время, и верно, странным стал Лом-Али. Дом этот затеял строить – мол, не он, а племянник, а какие у старика племянники, откуда? А Фатима женщинам давай рассказывать: к нему ночью бородатые спускались, не иначе – с гор, еды попросить – дом-то у Лом-Али в самом конце улицы. А ей, Фатиме, в кухонное окно видно было: выходил кто-то ночью во двор, молодой, высокий, борода вот досюда. Валла, выходил. А только ей, Фатиме, интересно было б знать, кто ж на старика в структуры настучал, у кого ж совести-то хватило…
Навела шороху, одним словом. Собрались люди, пошли к участковому. Участковый вышел – молодой, важный. Хватит кричать, говорит, забрали вашего деда не куда-нибудь, а в Грозный. Джинны у него завелись на старости лет, вот будут теперь выводить, исламскую медицину применять. Сказал и ушел к себе – обедать, что за село, поесть нормально не дадут. Озадаченную толпу оставил у дверей. Вот поди, чего не бывает, скажи им раньше – джинны, так только со смеху бы покатились. Припомнили старого председателя, Тамерлана Адамовича, коммуниста, тот бы, услышав про такие дела, всем бы прописал исламской медицины – мало б не показалось.
А только что правда, то правда – в мечеть Лом-Али не ходит. И раньше был не больно верующий, а как сына убили – говорят, и вовсе отрекся от Аллаха. А духи, они смотрят, где черно и пусто, чтоб там и поселиться. Судачили они так чуть не до пяти часов, хуже женщин, честно слово. Потом уж разошлись молиться.
Лом-Али не молился давно, с тех пор как Аслан захромал и упал во дворе. Аслану было шесть, а теперь бы стало… а, что считать. Вместо этого старик начал клясть себя за глупость, щупая потихоньку отбитые ребра. Надо сказать, с ним еще вежливо обошлись: по бокам наваляли, но в общем старость уважили.
То ли еще будет, припомнил он старую песенку. То ли еще будет, ой-ой-ой.
Старик подтянул под себя ноги. Правое колено опять разболелось от сырости. Может, после молитвы явятся – поговорить. А он что им скажет? Что лампу потер?
Лампу он нашел в сарае у двоюродного брата. Старую керосинку. Дом Лом-Али разрушило снарядом, спасибо, Беслан с невесткой к себе жить позвали. Теперь оба на кладбище, а он вот остался… Электричество в тот день пропало – еще днем вдовая Фатима разахалась на весь двор, что вот, холодильник не работает. Вечером мужчины во двор повысыпали – света дома нет, телевизор не включить. Вспоминали: с девяносто четвертого такого не было, когда ребята Гелаева подстанцию подзорвали. Лом-Али тоже на улице поотирался, послушал. Фатима начала домой зазывать – свечи, мол, есть, и на столе горячее – ушел, спрятался. Лампа лежала себе в картонной коробке. Запыленная. Коробку открыл, чихнул – тьху! Пока ходил за тряпкой, подумал: хорошо живем, раз о керосинке так долго не вспоминали. Ну что; поплевал на тряпку, вонючего керосину принес и зажег. А потом вернулся за чем-то в сарай и обомлел.
В углу, прикрываясь темнотой, как одеялом, сидел человек. Голый, худой и бородатый. Напугался Лом-Али, что греха таить. Хотя ему, старому, казалось бы – чего бояться? Самое страшное пережил.
– Ты, – говорит, – откуда? С гор спустился? А голый отчего?
– Какие тебе горы, добрый человек? Из этой проклятой лампы я явился. Освободил ты меня, теперь тебе служить буду.
Голос – будто из кувшина, тонкий, дребезжащий. Это Лом-Али не понравилось. Раскричался: какая лампа? Что ты мне тут придумываешь, боишься правду сказать?
Парень поднял голову – а в глазах пламя.
– Твоя лампа-то, почтеннейший. Как тебя зовут, добрый человек? Скажи, что мне для тебя исполнить, – тогда поймешь, что правду я говорю.
Старик проворчал:
– Ты бы, что ли, ток в селе наладил.
Тот и рад стараться. Вырвал из бороды волосок, пошептал – и раз – включилась над головой лампочка, телевизор заговорил новостным голосом. Лом-Али в окно посмотрел – по всему селу окна позажигались. А джинн сидит на корточках, весь замурзанный, и ухмыляется.
– А ну тебя, да, – отмахнулся Лом-Али. – Это подстанцию отремонтировали, а ты угадал.
Теперь джинну пришла пора хмуриться.
– Что ж ты меня обижаешь, добрый человек, в силах моих сомневаешься? Скажи, что еще хочешь! Горы с места сдвину, если прикажешь, вот такая моя сила!
– Что ж ты такой сильный, а одеться не смог?
Тот качнул бородой: как скажешь, мол. И глянь – полностью одет. Тут уж Лом-Али испугался не на шутку. Оставил его в сарае, ничего больше говорить не стал. Только чаю принес с бутербродами и ушел, понадеялся, проснется – и этого не будет.