Роман Злотников – Богатыри не мы. Устареллы (страница 52)
– Сомневаюсь, – фыркнул, да-да, именно фыркнул подозрительный тип, – что хотя бы одна из напяливших на себя эту кухонную утварь кисок, случись что, сможет даже руку поднять.
Не вполне понявшая слово «кисок» Перпетуя несколько растерялась и сделала вид, что созерцает веселящихся подданных.
– А мы свинок закоптим, закоптим, – завлекающе пели поселянки.
– А свинину мы съедим, мы съедим, – плотоядно отвечали поселяне, непроизвольно облизываясь и сглатывая слюну. Принцесса тоже представила себе толстый шмат сала, белоснежного, с розовыми прожилочками, с перчиком и чесночком. Если б Перпетуя имела представление о столетнем кальвадосе и о том, как он переливается всеми оттенками золота, она бы и его представила, но пурийские принцессы не только не притрагиваются к спиртному, но и не смотрят на него. Нет, о кальвадосе принцесса не думала, но семь выпитых ранее крынок молока все равно подступали к горлу… Из ступора деву вывел подозрительный незнакомец.
– Моя леди, – теперь беззастенчивый тип нагло разглядывал крынку в руках Перпетуи, – неужели вы все это выпьете?
– Пурийские принцессы издавна пьют парное молоко, – с достоинством ответила Перпетуя, поперхнувшись очередным глотком.
– Так меня занесло аж в Пурию? – наглец поднял бровь. Брови у него, к слову сказать, были темными, и это тоже было подозрительно. Сама белокурая, Перпетуя знала, что у блондинов светлыми должны быть все волосы, а этот… У принцессы возникло подозрение, что перед ней нижнеморалиец! Заметим, что Нижняя Моралия (в отличие от Моралии Верхней) считается истинным рассадником непозволительных песен, стихов и прочих атрибутов распутства и растления. Мало того, есть сведения, что неблагородные дамы и господа в Нижней Моралии носят кружевное нижнее бельё черного цвета. Принцесса не исключала, что у подозрительного незнакомца под плащом скрывается именно таковое. Короче, негодяя следовало сразу же поставить на место.
– Девственность пурийской принцессы, – отрезала она, – принадлежит ее законному супругу.
– Он будет счастлив, – негодяй сверкнул аквамариновыми глазами, – однако прошу меня извинить, я очень спешу. Мне попалось десятка полтора презабавных созданий, таких, знаете ли, зеленых, клыкастых, в рогатых шлемах. Похоже, у них были ко мне какие-то претензии, но я, сколько за ними ни гнался, так и не смог выяснить – какие именно, а теперь, кажется, сбился со следа. И это – не считая того, что я не терплю молока и пейзанских танцев и песен.
Если у Перпетуи и оставались какие-то сомнения в происхождении незнакомца, то они были рассеяны, как следы дивных кораблей с синими парусами на воде неведомых морей. Лишь уроженцы Нижней Моралии могли с таким невероятным нахальством и неприличным пренебрежением относиться к народным песням, танцам, и – страшно сказать! – парному молоку!
– Вас никто не задерживает, – холодно произнесла Перпетуя, залпом допивая оставшуюся в крынке тепловатую белую жидкость.
Глава вторая,
в которой принцесса Перпетуя с подругами углубляется в Разбойничий Лес
Деревни, зеленеющие нивы, тучные пастбища, веселые пейзане и подозрительный незнакомец остались далеко позади; теперь по обе стороны дороги встал мрачный лес. Вековые ели тянули к дороге темные колючие лапы, на них сидели во́роны и воро́ны, хрипло каркая на два голоса. Дорогу кортежу переползло шесть ужей (с шипением), перешло одиннадцать ежей (с пыхтением) и перебежало двадцать четыре зайца (молча), причём все они двигались строго с востока на запад, что определенно не предвещало ничего хорошего.
Наконец, карета поравнялась с обширным лугом, заросшим слепотой куриной, дурманом обыкновенным, болиголовом крапчатым, борщевиками, в иных мирах носящими имя неведомого в Пурии натурознавца Сосновского, и ядовитым вехом. Возница остановил коней, лакеи спустились с запяток и открыли дверцу кареты. Принцесса выбралась наружу, за ней вылезли четыре пажа, несущие шлейф белого прогулочного платья.
– Ваше Высочество, – объявил старый седой слуга, утирая слезы, а заодно и багровый, в прожилках, нос рукавом белой с розовым позументом ливреи, – мы прибыли.
– Благодарю вас, мои верные слуги, – слегка дрогнувшим голосом (уж больно диким и неуютным казалось место) произнесла принцесса, – мы пойдем собирать незабудки, а также, возможно, ландыши и лесные фиалки. Ждите нас на опушке три дня и три ночи и не вздумайте нас преследовать.
– Мы будем ждать вас, Ваше Высочество, – воскликнули слуги и оруженосцы. Седой лакей трясущимися руками вручил принцессе большую плетеную корзину, выстланную вышитым незабудками белым шелком, и Перпетуя ступила в высокую траву. За ней двинулись пажи, за коими гуськом потянулись защитницы, принявшие из рук оставленных на обочине оруженосцев смертоубийственную снасть.
Увы, оружие оказалось слишком тяжелым для нежных девичьих рук, трава – мокрой от росы, а тропинка – узкой и ухабистой. Раскрасневшиеся, вспотевшие воительницы уныло брели меж высоких, мрачных борщевиков, не в такт бряцая доспехами и влача за собой щиты с мечами. Только три счастливицы, вооруженные гномозелландскими секирами с ажурными лезвиями, могли шагать, держа свое изящное оружьице на весу, остальным приходилось тяжко.
Шлемы немилосердно давили, кольчуги натирали шею, травы цеплялись за шпоры. Особенно свирепствовали вьюнок полевой, а также горошки мышиный и воробьиный. В довершение всего почуяла поживу комариная камарилья, кровопийцы десятками лезли в прорези для глаз, проникали под панцири и кольчуги. Страдалицы не могли ответить своим мучителям ударом на удар – хваленая гномья броня великолепно защищала летучих упырей от окованных железом кулачков прекрасных дев. Вполголоса девы э-э-э… возносили молитвы святой Инсектициде – заступнице всех от комаров и прочего гнуса невинно страждущих, кою, как известно, летучие изверги сожрали заживо, даже косточек не оставили.
Перпетуе было легче – она отмахивалась от супостатов упомянутой большой плетеной корзиной и утешалась мыслию о том, что в Верхней Моралии столь злокозненные твари не живут. Подол белого прогулочного платья вымок и пошел зелеными пятнами, приподнять же его выше колен дева не могла – в Разбойничьем Лесу жили посторонние мужчины.
Наконец, борщевики расступились, и девы выбрались к лесной речушке, чьи берега заросли калужницей, осокой и рогозом широколистным. Через речку был перекинут трухлявый мостик, на нем уже стояла старуха с небольшой, увитой розовыми лентами вязанкой хвороста. Принцесса прибавила шагу, четыре пажа, придерживая шлейф, обретший расцветку, именуемую в дальних мирах камуфляжной, потрусили следом за Ее Высочеством, немало затрудняя продвижение. Едва угадывающиеся под слоем налипшей глины туфли скользили, элегантные каблуки норовили провалиться в щель между досками, но принцесса до цели все-таки добралась.
– Здравствуйте, бабулечка-красотулечка, не нужна ли вам какая-либо помощь? – Перпетуя мужественно взглянула в глаза старой грымз… простите, бедной старушке.
– Награди тебя небо, прелестное дитя, – произнесла бабулечка-красотулечка (истинный знаток обнаружил бы, что некогда старая ведьма была более чем недурна), – увы, я уже немолода, тяжко мне собирать хворост, а вот в прежние годы…
Старушка углубилась в воспоминания, не замечая свиту принцессы, а сорок фрейлин, увешанных оружием, и четыре пажа, так и не выпустивших шлейф прогулочного платья, делали вид, что к стоящей на мостике деве не имеют ну совершенно никакого отношения! Такова была освященная веками древняя традиция, корнями своими уходящая в… Увы, очевидцев того, куда именно уходили корни, уже и не осталось, но, согласно требованиям традиции, носительница хвороста ни в коем случае не должна узнавать юную венценосную особу до того, как та лично не известит о своем происхождении. И старушка, неукоснительно соблюдая обычай, поведала одинокой незнакомке о своей жизни. Юность ее омрачила роковая тайна, но затем все наладилось – добрая женщина никогда не изменяла супругу, не употребляла крепких напитков, вырастила шестерых сыновей и двух дочерей, посадила дерево дуб и убила одиннадцать змей, две из которых были ядовитыми.
– Мне не стыдно за бесцельно прожитые годы, – закончила свой рассказ старушка, – чего и тебе, дитя, желаю. А далеко ли ты, милая, собралась?
– На поляну Незабудок, добрая женщина, – сообщила принцесса, хлопая себя по щеке.
– Опасное это место, – покачала головой старуха, – там уже шестой век собираются лесные тати и устраивают отвратительные оргии с распитием принесенных с собой спиртных напитков и исполнением непристойных и разухабистых песен.
– Мы – пурийская принцесса Перпетуя! И не нам бояться жалких лесных татей! – На сей раз дева грозно ударила себя по лбу, уничтожив очередного кровопийцу. – К тому же с нами – наши подруги.
Бедная женщина лишь теперь разглядела сорок вооруженных дев и четырех пажей в розовых одеяниях, покрытых изысканными зелеными пятнами. Она испуганно охнула и всплеснула руками. Если бы не предусмотрительность древнего обычая, предписывающего сразу забирать у старушки вязанку, та неминуемо упала бы в воду.
– Не бойся нас, добрая женщина, – ободрила подданную принцесса, – но укажи дорогу.