Роман Тойб – Нормальная работа (страница 7)

Но Николай Андреевич попал сюда по собственному выбору. Добровольно. Когда ему дали список в три страницы, от Мангышлака до Камчатки, он водил пальцем по строчкам. Ирина стояла рядом с Егором на руках, и Егор тянулся к списку и пытался его съесть, а Ирина отбирала. Николай наконец нашёл строчку и ткнул пальцем:

— Вот. Сюда.

Ирина посмотрела. ГРП-24. Восточная Сибирь. Тайга. Глушь. Ближайший город — четыреста километров. Вертолётом.

— Коля, почему? — спросила она.

— Потому что там — отец, — сказал Николай. Помолчал. — Был.

Ирина молчала. Смотрела на строчку — ГРП-24, Восточная Сибирь, и Егор на руках затих, как будто тоже читал. Потом подняла глаза на мужа.

Она могла сказать: нет. Могла сказать: давай что-нибудь ближе. Свердловск, Тюмень, Новосибирск: в списке были города с театрами, поликлиниками, молочными кухнями, с тем минимумом цивилизации, который нужен женщине с годовалым ребёнком. Могла сказать: я не для того пять лет учила финансы и экономику, чтобы считать мешки с крупой в таёжном магазине. И была бы права. И Николай бы послушал. Он всегда её слушал, даже когда делал по-своему.

Но Ирина была не из Иваново, хотя свитер — оттуда. Ирина была из Иркутска. Из города, который стоит на Ангаре и смотрит в сторону Байкала, и за Ангарой — тайга, и за тайгой ещё тайга, и, если ехать достаточно долго, можно доехать именно до тех мест, куда Николай ткнул пальцем в списке. Она выросла в доме, где отец-водитель, работающий на лесозаготовках, уезжал в поле на всю зиму, а мать оставалась одна с тремя детьми и не жаловалась, и не считала это подвигом, и не считала это несправедливостью. Просто — так устроена жизнь, когда твой муж не сидит в конторе за столом, а крутит руль или гайки, снимая пробитое колесо в тайге. Мать говорила: «Мужчина должен делать своё дело. Женщина должна быть рядом. Остальное — приложится.» Ирина тогда считала это ерундой. Старомодной, деревенской ерундой. А потом вышла замуж за Николая и обнаружила, что мать была права. Не во всём. Но в главном.

И ещё она видела, как он сказал «был». С какой паузой. С каким лицом. Она знала это лицо. Это было лицо человека, который принял решение задолго до того, как сказал.

— Ладно, — сказала Ирина. Поправила Егора на руке. Посмотрела в окно: там, за общежитием, за крышами Свердловска, за Уралом, начиналась Сибирь. Её Сибирь, в общем-то. — Поедем. Только учти: если там нет горячей воды — спать будешь на полу.

Николай не улыбнулся. Но уголок рта дёрнулся. На миллиметр, не больше. Для него это было равносильно смеху. Горячая вода в поселке была.

Андрей Николаевич Краснов — дед Егора, отец Николая — геолог-поисковик. Тот, что в шестьдесят восьмом прилетел на эту точку первым вертолётом Ми-4. Тарахтящим, как ведро с болтами, с брезентовыми сиденьями и запахом керосина, от которого кружилась голова. С компасом, молотком, лупой и полевым дневником. Четверо в палатке, посреди тайги, на сотни километров от ближайшего жилья. Четверо, и комары, которых, по записи Андрея, «как будто вся Сибирь послала встречать».

Это он прошёл там первые маршруты. Пешком, по бездорожью, по звериным тропам, которые вели не туда, куда нужно, а туда, куда нужно зверю, и разница бывала существенной. Это он описал первые обнажения: серые песчаники с прослоями аргиллита, с запахом углеводородов, отчётливым, как запах бензина на заправке, только тоньше, древнее, из-под земли. Это он поднял первый керн — каменный цилиндр из глубины, до которой ещё никто здесь не добирался. Это он написал в дневнике мелким, аккуратным почерком, которым потом, через десятилетия, будет написан последний дневник его жизни: «Если я прав — здесь нефть».

И основал партию. ГРП-24. Из палатки выросла база. Из базы — посёлок. Из четверых стали двадцать, потом пятьдесят специалистов, потом появились контора, школа, медпункт, дизельная, красная звезда на крыше. Из ничего появилась жизнь. Из точки на карте — место, где люди родились, выросли и состарились. Место, где Егор сделал первый шаг по деревянному полу, держась за ножку стола, под тот же гул дизельной, что будет гудеть потом все его детские годы.

Николай знал это не из учебников. Из дома. Из тех вечерних разговоров, когда мать уже спала, а отец в редкое время приезжал в далекий уральский поселок на межвахту и рассказывал. Тогда он доставал с папку с картами — потёртую, с резинкой, — и раскладывал на столе, и показывал: вот здесь — маршрут шестьдесят восьмого года. Вот здесь — обнажение. Вот здесь — аномалия. Знал из полевых дневников, которые лежали в шкафу — стопка тетрадей в клеёнчатых обложках, пахнущих чем-то далёким, чем-то, что он потом опознает как запах тайги, и реки, и костра, и лиственничной смолы, и мокрого брезента, — всё это въелось в бумагу и осталось навсегда, как остаётся в горной породе отпечаток организма, жившего миллион лет назад. Знал из карт — бумажных, выцветших, с карандашными пометками, в которых каждая линия была маршрутом, а каждая точка местом, где отец стоял, и смотрел, и записывал. И верил.

Николай верил тоже.

Верил, что Восточная Сибирь — не задворки, не тупик, не глухой угол, куда ссылают ссыльных. Восточная Сибирь — это следующий шаг. То, чем была Западная Сибирь до шестидесятых. Пустая, дикая, никому не нужная, пока из-под болот не ударила нефть и пустыня стала сердцем страны. Тюмень была столицей деревень, а стала всем. Самотлор был «озером-ловушкой», а стал словом, которое знают все нефтяники страны и мира. Так будет и здесь. Николай в это верил: не умом, не расчётом. Тем самым упрямством, которое досталось от отца и которое заменяло ему и оптимизм, и философию, и религию.

Нужно найти. Доказать. Добурить. Нужно время. Деньги. Люди. Нужно терпение — геологическое терпение, которое измеряется не месяцами, а десятилетиями. Горная порода не торопится. Нефтяная ловушка формируется миллионы лет. Человеку, который её ищет, нужно хотя бы несколько десятков. Хотя бы.

Николай попросился в ГРП-24, чтобы продолжить. То, что отец начал руками, молотком, лупой, на лошадях, с проводниками-эвенками, без вертолётов и раций, сын продолжил другими приборами. Магнитометром. Сейсмографом. Гравиметром. Другие инструменты — та же земля. Другой язык, но тот же вопрос: что там, внизу? И тот же ответ, в который верили оба: нефть.

ГРП-24. Точка на карте, которую отец поставил, а сын обвёл кружком. Для Николая это была не просто точка. Это было наследство. Единственное настоящее наследство, которое геолог может оставить сыну: не деньги, не дом, а место на земле, где ты стоял и куда стоит вернуться.

Посёлок ГРП-24. Хотя «посёлком» его называли только местные. Официально — «база геологоразведочной партии номер двадцать четыре». Существовал ровно до тех пор, пока существовала партия. Когда партию расформируют, посёлок останется. Пустой. С покосившимися крышами. С конторой без флага. С оконными проёмами без стёкол, в которых будет гулять ветер. Со школой, где мел на доске рассыплется в пыль и некому будет стереть последний нарисованный детской рукой рисунок.

Но это — потом. Через пропасть. Через тектонический разлом, который пройдёт не через породу, а через судьбы.

Они попали в последнюю волну распределения. Последнюю, хотя тогда казалось, что волны будут всегда. К тому времени великие стройки уже гремели по всей Сибири: Братская ГЭС давала ток, БАМ вгрызался в хребты, нефть фонтанировала из западносибирских болот — Самотлор, Фёдоровское, Мамонтовское... Имена, от которых у нефтяников учащался пульс, как у рыбака при виде поклёвки.

Всё это было громко, масштабно, на первых полосах «Правды» и «Известий», в программе «Время», где дикторы в строгих костюмах читали цифры добычи. Восточная Сибирь шла следом. Тише. Медленнее. Без фанфар и без дикторов. Здесь не было своего Самотлора. Здесь были маленькие, упрямые, разбросанные по тайге геологоразведочные партии, похожие на горсть гороха, рассыпанную по скатерти размером в пол-России. Они искали. Находили залежи металлов, золота, платины, нефти, газа, алмазов, всей таблицы Менделеева. Писали отчёты, которые ложились в архивы, пылились, желтели, и... ждали.

Месторождения, которые найдут здесь через двадцать, тридцать, сорок лет после тех первых маршрутов, получат собственные имена: Ванкорское, Верхнечонское, Ковыктинское, Юрубчено-Тохомское, Куюмбинское. Станут трубопроводами, заводами, вахтовыми городками. Станут строчками в мировых энергетических отчётах и цифрами на биржевых экранах Лондона и Нью-Йорка. Цифрами, за которыми стоят люди, но людей за цифрами обычно не видно.

Но тогда, в конце семидесятых, всё это были лишь точки на карте. Карандашные кружки. Линии аномалий. Рулоны сейсмограмм, похожие на рулоны обоев, только вместо цветочков — кривые, и где каждая кривая — чей-то год жизни в болоте. Споры на учёных советах в прокуренных залах, где старые профессора стучали указками по картам и говорили: «Здесь — нет. Здесь — не может быть. Здесь — невозможно.» А молодые геологи и геофизики стояли и молчали, потому что спорить со старыми профессорами бесполезно, а бурить — можно. И бурили.

Среди них — геофизик Николай Андреевич Краснов, двадцати шести лет, с женой, с годовалым сыном, с двумя чемоданами, одним рюкзаком и верой в будущее, которое он нёс через болото над головой, как знамя. Верил, что под этим болотом — нефть. Не верить не мог: отец верил тоже.