Роман Тойб – Нормальная работа (страница 2)

Василий раздавал задания негромко, но так, что слышал каждый:

— Я за пульт. Лёха наверх. — Кивок Байкаре. — Палыч с Юрьичем — за железо. Гляньте коробку передач перед началом, чёт она мне вчера не понравилась. Витя, Мишаня — на роторе, будете свечи принимать.

Пауза. Взгляд на Егора. — Глиномес сегодня отдыхает. Условно.

Кто-то фыркнул. «Отдыхает» на буровой — это всегда подозрительно.

— Ну что, Егор, полезешь наверх?

Это прозвучало не как вопрос.

Алексей Байкара, верховой, пристально смотрел на Егора. Глаза тяжёлые, тёмные. Тувинец. Фигура как из бетонного блока вырублена: широкая, плотная, без лишнего. С элеватором в полцентнера он управлялся, как с детской игрушкой. Лучший верховой в округе, говорили. Что немногословен. это мягко сказано: за целый день Егор слышал от него от силы десять фраз, и половина из них была «жди».

— А ты, Лёха, учить его будешь, — сказал Василий, перелистывая блокнот. — Не всю же жизнь парню в глиномесах ходить. Глядишь, до мастеров дорастёт — нами ещё командовать будет.

Он снова поднял глаза на Егора:

— Вот как раз наверху и… отдохнёшь.

Слово «отдохнёшь» он произнёс с таким выражением, что вся вахта заулыбалась. Хмурые минуту назад — и вдруг, как щёлкнуло. Шутка, включившая сразу всех: и Лёху, и Егора, и самого Василия. У хорошего бригадира меткая шутка такой инструмент, который иной раз поточнее скважинного прибора.

До буровой шли молча. Снег под сапогами скрипел высоким, почти пластмассовым звуком — так скрипит только при минус тридцати и ниже. При двадцати пяти другой скрип, мягче. При пятнадцати снег вообще не скрипит, а как бы чавкает. Егор уже давно научился определять температуру по звуку снега. Вроде бы и бесполезный навык, но почему-то приятный, как будто тайга делилась с ним маленьким секретом. Воздух был сухой, как наждак. Звёзды ещё не погасли. Бледнели, прятались за молочным налётом, который здесь заменял рассвет. Солнце в ноябре в этих широтах не встаёт в полный рост вовсе или показывается на полчаса: низко, красно... Будто подглядывает через мутное стекло и тут же прячется: не, ребята, давайте, сегодня без меня.

В свете прожекторов вышка казалась огромной. Пятидесятиметровая стальная конструкция, обвешанная фонарями и от этого похожая на новогоднюю ёлку. Только вместо игрушек лампы, и вместо звезды на макушке — кронблок, тяжёлая стальная платформа на самом верху, через которую проходили канаты талевой системы.

Гудели дизеля. Палыч, помощник Юрия Аркадьевича, уже был в машинном блоке: Егор видел его силуэт в проёме. Темная от масла рука прижата к кожуху двигателя. Палыч слушал дизель: вот именно слушал, рукой, как врач слушает лёгкие стетоскопом, только вместо стетоскопа ладонь, прижатая к нагретому металлу. Первый дизель чуть подсвистывал на высоких оборотах — это нормально. У третьего — форсунка на пятом цилиндре стучала. Четвёртый подъедал масло. Палыч знал каждый из этих дизелей по голосу, по вибрации, по запаху выхлопа, как мать узнаёт своих детей по плачу в тёмной комнате.

Ночная бригада сверху крикнула:

— Давай-давай, шевели валенками! Мы вам тут работки оставили!

Василий махнул рукой:

— Идите спать, герои.

Егор поднял голову и посмотрел наверх, на площадку верхового. Почти тридцать метров. Отсюда она казалась такой маленькой: как там уместиться человеку? На ней уже маячил Лёха: проверял пальцы крепления, отбойник, страховку. Фигура вроде и маленькая на фоне неба, но крепкая, как заклёпка.

В животе Егора что-то холодное шевельнулось. Не от ветра.

— Ну, глиномес, — сказал Василий вполголоса, будто между делом. — Не передумал?

Егор сглотнул и удивился: голос вышел ровным.

— Никак нет. Не передумал.

Василий хмыкнул. Хлопнул по плечу.

— Правильно. Боятся все. Кто говорит, что не страшно, тот врёт или уже мёртвый.

Первые полчаса на площадке верхового Егор потом не помнил. Память сохранила только фрагменты: короткие, яркие, как вспышки сварки в темноте.

Металлический вкус во рту — от адреналина, который шёл волнами, не прекращаясь ни на секунду. Запах мазута, впитавшийся в деревянные настилы площадки. Чёрный провал под ногами: тридцать метров до ротора, и, если посмотреть туда, мозг отключается на долю секунды, как от короткого замыкания. Ветер ровный, все так же ледяной, упрямо лезущий под фуфайку с настойчивостью, которой позавидовал бы любой проверяющий из управления.

И голос Лёхи. Рядом, над ухом. Редкий. Короткий. Без лишних слов:

— Ногу сюда. Нет, сюда. Не дёргай элеватор. Жди. Сказал — жди!

Лёха двигался рядом с нечеловеческой лёгкостью — как будто не на площадке в тридцати метрах над землёй, а на полу собственной кухни. Тридцать килограммов элеватора в его руках выглядели макетом из пенопласта. Он не суетился, не торопился, не делал ни одного лишнего движения. Каждый жест — точный, как у хирурга. Каждый шаг — выверенный, как на минном поле.

— Не смотри вниз, — Коротко бросил однажды, заметив, как взгляд Егора соскользнул за перила. — Вниз всегда успеешь. Слушай сигналы звонка от Василия.

Егор послушался. Смотрел только на железо. На элеватор — тяжёлую стальную скобу, которую нужно накинуть на трубу и защёлкнуть. На верёвку — пеньковый канат, шершавый, пахнущий раствором. На свечи — длинные, стальные трубы, которые крюкоблок поднимал из скважины, как журавль поднимает ведро из колодца. Их нужно было поймать, направить и поставить в подсвечник: специальное место внутри вышки, где свечи стояли рядами, как карандаши в стакане.

Смотрел и на указательный палец Лёхи, который иногда возникал в поле зрения и показывал: «Сюда». Этот палец стоил дороже любого учебника.

Через час — или два, или десять минут, время на площадке теряло смысл — страх отступил. Не ушёл, нет. Притаился. Лёг на дно, как донный осадок в стакане бурового раствора. Осталась работа. Ритм. Тело запоминало само: где встать, чтобы поймать веревкой качающуюся трубу, как упереться, чтобы не снесло рывком, куда деть свободную руку. Мозг переключился в режим, которому Егор не знал названия: когда нет прошлого, нет будущего, есть только вот эта свеча, и вот эта, и следующая. И ещё сто с лишним.

Снизу, с ротора, доносились обрывки фраз, лязг ключей, смех. Пахло выхлопом дизелей, горячим металлом, соляркой. Пахло буровым раствором — тяжёлый, глинисто-солевой запах, ни с чем не спутаешь. Пахло резьбовой смазкой — кисло-металлический запах, который въедается в рукавицы и не выветривается неделями.

К полудню руки перестали слушаться. Пальцы в рукавицах словно чужие, деревянные. Лёха, не глядя, сунул что-то Егору в нагрудный карман.

— Ешь.

Печенька. Магазинная. С шоколадной крошкой. Она была тёплая. Лёха держал её за пазухой, как Егор когда-то держал фонарик, грея батарейки, на тропе через тайгу, по дороге в школу.

Сладость ударила в голову. Мир чуть прояснился.

— Запомни, глиномес, — сказал Лёха, глядя вниз, на площадку ротора, — Наверху всегда есть время съесть печеньку. Если же нет, значит что-то ты делаешь неправильно.

Егор кивнул. Не потому, что понял, а потому что так надо было кивнуть, чтобы не выпасть из ритма.

— Я на обед. Потом тебя сменю. — Лёха уже спускался по лестнице. И добавил через плечо: — Раз я спускаюсь, значит обучение ты прошёл.

Егор остался на площадке один. Ветер тянул по вышке ровную, низкую ноту. Внизу фигурки помбуров, ротор и трубы. А далеко за площадкой снежная тайга. Чёрная, плоская, до самого горизонта. Ни огонька. Ни звука, кроме дизелей.

Он постоял так минуту, может две, и почувствовал что-то, чему не мог дать названия. Не гордость. Не облегчение. Что-то другое.

А потом он уронил свечу.

Это случилось к концу смены, когда он уже перестал считать трубы. Они слились в сплошную вереницу: свеча за свечой, в ровные ряды, стоящие в подсвечнике, как солдаты в строю. Руки работали сами. Голова была ватная.

Пошла КНБК — компоновка низа бурильной колонны. Утяжелённые бурильные трубы, «убэтэшки», как их зовут на буровой. Толстостенные, тяжёлые, каждая весом под тонну. Сразу такую убэтэшку на нужное место не поставишь, как обычные свечи — сначала её нужно аккуратно поставить сначала на ротор, потом перехватить и уже потом поставить в подсвечник.

Василий внизу осторожно поставил первую свечу убэтэшек на стол ротора. Крикнул наверх:

— Лёха, хватит прохлаждаться! Поднимайся, помоги глиномесу!

Байкара, не говоря ни слова, надел страховочный пояс и полез наверх.

И вот тут - то ли из-за шума дизелей, то ли из-за усталости, которая к двенадцатому часу давит на мозг, как подушка на лицо, Егору показалось, что Василий дал команду открыть элеватор. Он мог бы остановиться. Мог бы крикнуть, переспросить. Мог бы подождать пару секунд и оценить обстановку. Пару секунд. Но тело уже работало на автомате, мозг отключился на ту самую долю секунды, и Егор накинул верёвку на свечу, закрепил за люльку и открыл элеватор.

Свеча — три с половиной тонны стали — дёрнулась и начала падать. Медленно. Как во сне.

Натянулась верёвка. Верёвочный узел не выдержал. Вырвался из крепления почти беззвучно, только хлопок, как пробка из бутылки. Свеча накренилась — медленно, невозможно медленно, как будто раздумывала, куда упасть, — и полетела на дальнюю ногу вышки.

Удар. Вышка вздрогнула всем телом, от основания до кронблока. Лязг металла по перилам. Звон, похожий на колокольный, только злой и рваный.