Роман Тойб – Нормальная работа (страница 1)
Роман Тойб
Нормальная работа
Глава
ПРОЛОГ
Бывает так: стоишь где-то, где никогда раньше не стоял, и вдруг понимаешь — вот оно. Твоё место... И всё вокруг, вот только что бывшее чужим, холодным и враждебным, вдруг становится своим. Так бывает редко. У некоторых — никогда. У некоторых — один раз в жизни.
У Егора Краснова такое случилось в девятнадцать лет, посреди тайги, при минус тридцати пяти, на высоте двадцати пяти метров, с тремя тоннами стали в руках. Но до этого момента была целая жизнь. И после этого момента — тоже. Вот она.
— Вахта, подъё-ё-ём! Кто спит – того бьём!
Крик влетел в балок — брусовой дом, где спала бригада, — вместе с облаком морозного пара и ударился о стены, как пустая жестянка об лёд. Дверь хлопнула тяжело, с подвыванием промерзших петель, и на секунду стало так холодно, будто кто-то распахнул люк в открытый космос. Потом дверь отскочила обратно, голос из коридора добавил мягче, примирительно:
— Ну давайте, мужики, вставайте… Пора уже…
Егор лежал на верхней полке и не двигался. Тело — чугунное. Спина — как после побоев, хотя никто не бил, просто двенадцать часов на буровой делали своё. Пальцы — он попробовал пошевелить ими под одеялом — разжимались со скрипом, будто кто-то засыпал в суставы мелкую стружку. Восьмой день на буровой. Восьмой раз этот голос. Восьмой раз — послать бы его хоть мысленно, облизать сухие губы и начинать всё сначала.
Глянул на часы. Прошло десять часов с тех пор, как он рухнул на эту полку вчера вечером, не раздеваясь полностью, только скинув робу и сапоги. Целых десять часов, а ощущение, что всего-то минут пять... Может, десять.
Он свесил ноги, и ступни коснулись нижней доски — ледяной, шершавой, промёрзшей насквозь. Дёрнул обратно. Буржуйка стояла в посередине балка: чёрная, приземистая, сваренная из двухсотлитровой бочки, и была холодна как утюг зимой на подоконнике. Ночью опять никто не подкинул дров. Значит, будет утренняя грызня: кто дежурил, кто проспал, кто виноват. Впрочем, ругань на буровой — вещь ритуальная, как молитва перед едой: начинается каждый день, ничего не меняет, но почему-то ...помогает!
Холод был вездесущий, наглый. Лез не снаружи, а, казалось, изнутри. Из костей, из-под кожи, из того места в грудной клетке, где по утрам просыпается что-то вроде тоски, а может, это просто голод? Различать одно от другого Егор пока не научился. Научится потом, через несколько лет, когда тоска и голод станут привычными, как шум дизелей, но сейчас ему почти двадцать, и он не знает ещё почти ничего.
Мужики вокруг поднимались каждый по-своему. Витя, молодой помбур — помощник бурильщика, — вскочил с нижних нар, как подброшенный, и, не останавливаясь, в одних трико и майке, босой, вылетел за дверь. Снаружи раздался его высокий, восторженный, с матерным подвыванием вопль, потом шлепок тела об снег, потом хохот. Минус тридцать пять, если верить термометру на стене балка. Витя, судя по звукам, уже бежал дальше, в баню. Псих. Или — молодой, что, в общем-то, одно и то же.
С дальних нар, из-под ватного одеяла, подал голос Юрий Аркадьевич — старший дизелист, человек, который мог перекричать работающий дизель и при этом говорить негромко:
— Ну чё дверь расхлябенили, черти лохматые! Чай не май месяц!
Помолчал. Немного покряхтел, вставая с полатей. Потом, уже прицельно, не поворачивая головы, будто знал, что Егор лежит и сомневается, добавил:
— Все так начинали. Никто тебя тут за ручку водить не будет.
Сзади на плечо легла тяжёлая, уверенная рука. Егор обернулся. Василий. Бурильщик. Бригадир. Невысокий, крепкий, с лицом, навсегда прищуренным — будто всё время смотрел на что-то очень яркое, хотя солнца здесь не видели уже неделю. Куртка забрызгана раствором. Каска тоже. Глаза цепкие, оценивающие. Взгляд, который не спрашивал «сможешь?», а как бы замерял: на сколько тебя хватит.
— Ну что, Егорка, заробел? Давай, шевелись!
И подтолкнул к двери. По-дружески. Но так, что выбора, собственно, не оставалось.
Мороз ударил всем телом: разом, без предупреждения, без перехода. Такой мороз не кусает. Он обжигает. Кожа стянулась, лёгкие свело, в носу защипало так, будто кто-то ткнул в ноздри две нагретые иглы. Воздух был не воздух, как стекло. Сухое, звонкое, такое жёсткое, что при вдохе казалось: ещё чуть-чуть — и хрустнет.
Но было в этом ударе что-то освобождающее. Как в ледяной купели. Сон сдуло мгновенно, и тело, которое секунду назад казалось чугунным, вдруг собралось в одно целое, готовое бежать.
Егор и побежал. До бани было метров сорок по утоптанному насту, мимо штабелей труб, мимо бочек с химией, мимо замёрзшего бульдозера. Мрачная железяка стояла возле балка, занесённая снегом и Егор почему-то ее побаивался — как будто она могла вдруг завестись и поехать сама по себе. Глупость, конечно. Но в четыре утра, при минус тридцати пяти, когда ты полусонный бежишь от балка до бани, — не до логики.
Баня — балок-бочка, обшитый утеплителем и жестью, с деревянной дверью, от которой валил пар. Ночная смена держала тепло. Предбанник встретил запахом мокрого дерева, и ещё чьих-то портянок, повешенных сушиться на гвозде. Портянки пахли так, что Егор невольно задержал дыхание. Парилка как надо: градусов восемьдесят, камни шипят, воздух густой, почти жидкий. Тело сначала не поверило и продолжало трястись мелкой дрожью, как мотор на холостых. Потом отпустило.
Пять минут — не больше. Засиживаться нельзя. Размякнешь и всё, организм потребует лечь, и никакая воля не поднимет. Умыться, натянуть на горячее тело ватник, штаны, валенки и в столовую.
Столовая на буровой — отдельный балок, самый тёплый, самый чистый. Царство Людмилы Васильевны. Повариха, что из местных, из Канска, властью обладала абсолютной и непререкаемой. Формально-то буровой командует мастер, но фактически мастер командует до той поры, пока Людмила Васильевна разрешает. Потому что мастер тоже ест. И если повариха однажды решит, что мастер получит кашу последним, то мастер действительно получит свою кашу последним, и жаловаться будет некому. Не самому же себе, как главному тут начальнику...
Людмила Васильевна уже выставила на раздачу бачок с кашей, хлеб и чайник размером с буровое долото. Каша – знаменитая «дробь шестнадцать» - перловая, на тушёнке. Хлеб подсохший, но после мороза и такой казался сдобой. Чай крепкий, тёмный, цвета, который в обычной жизни назвали бы «чифирь», а здесь называли «нормальный», с тремя добрыми ложками сахара на кружку. Сахар на буровой — не роскошь, а топливо, как солярка для дизелей: без него — не заведёшься.
Егор ел, почти не чувствуя вкуса. Организм требовал калорий, а мозг ещё не включился. Болтался где-то между сном и явью, и каша поступала в желудок как-то помимо сознания, сама по себе. Ложка — рот — глотнуть — ложка — рот - глотнуть. Автомат.
Вокруг все те же лица, что и вчера, и позавчера, и неделю назад. Те же голоса. Тот же мат: негромкий, утренний, без злости, скорее ритуальный. Тот же запах — солярка, табак, каша, что-то неистребимо человеческое, чем пахнет любое жильё, где живут усталые мужики после двенадцатичасовой смены.
Светка, молодая помповар — помощница повара, — мелькнула за раздачей белым халатом из-под куртки. Лицо не обветренное, как у остальных. Не посмотрела в его сторону. Или посмотрела, но он тогда не заметил.
- Ну, что у нас на завтрак? Как всегда французские трюфели с фуагрой? – это Лёха Байкара, усаживаясь за стол, обратился к Людмиле Васильевне. Голос густой, ленивый, как у человека, которому всё на свете не впервой.
- А то, как же! Жульёнь с красной икрой! Брать будете, боярин? – Людмила Васильевна ответила не оборачиваясь, привычно, с той же улыбкой что и день назад, и неделю назад, всё время. Эту перепалку они разыгрывали каждое утро, почти слово в слово, как старый водевиль, и каждое утро бригада делала вид, что слышит впервые.
Василий вошёл в жилой балок, когда бригада уже практически собралась. Одет как на войну: поверх спецовки куртка, на голове шапка-ушанка, сверху каска, на шее — свисток. В руках блокнот, раскрытый на странице с суточным заданием.
— Так, мужики, — сказал он, не поднимая головы. — Сегодня у нас праздник живота. Подъём инструмента, замена долота, потом спуск начнем, если успеем. Подарочек от ночников. — Усмехнулся краем рта, одной стороной лица, как будто вторая половина лица считала, что смеяться рано.
«Праздник живота» в переводе с бригадного означало: всё работы руками, всё на пупе, всё в ручном режиме. Буровая установка «Уралмаш-3Д-76» — старая, дизельная, из тех, что помнят ещё Брежнева. Ни автоматического ключа, ни верхнего привода — ничего, что хоть немного облегчало бы жизнь буровой бригаде. Каждую свечу — почти сорокаметровую связку из трёх бурильных труб — предстояло собирать по одной трубке, крутить цепным ключом, докреплять механическими ключами, ставить в подсвечник руками. Сто с лишним свечей. Двенадцать часов.