Роман Толмачев – Коготки (страница 2)

Катер стоял у третьей сваи, накренившись на правый борт. Краска на рубке облупилась, обнажив серую, изъеденную солью древесину. Моторный отсек был вскрыт, обнажая стальные внутренности. Илья опустился на колени, шипя от боли в суставе, и взял разводной ключ. Инструмент был тяжёлым, привычным.

Ему нравилось возиться с железом. Оно не умело врать. Если гайка не идёт, значит, ты плохо стараешься или резьба сорвана. Всё честно. С людьми было сложнее.

Серёга мечтал о таком катере. Маленьком, с открытой рубкой, чтобы выходить на рассвете в открытое море и ловить ставриду. Он рассказывал об этом в Стамбуле, за ночь до того, как всё кончилось. За ночь до того, как женщина, которой они оба доверяли, продала их маршрут за тридцать тысяч евро.

Илья перебирал мотор Бродяги третий раз. Не потому что не мог собрать. Потому что, пока мотор разобран, не нужно решать, куда плыть.

Он положил ключ. Потёр переносицу. Мысли всё-таки не молчали.

К полудню жара стала липкой. Рубашка прилипла к спине, пальцы были перепачканы в отработке. Илья вытер руки ветошью и посмотрел на набережную. Там, за ржавой сеткой забора, текла другая жизнь. Туристы в пёстрых шортах, крики продавцов кукурузы, музыка из кафе. Белоснежные яхты покачивались на фоне тёмно-синего моря, за ними поднимался хребет Ахун, окутанный дымкой. Кипарисы на аллее стояли неподвижно, как часовые.

Для туристов Сочи был праздником. Для Ильи — затянувшейся передышкой в зале ожидания.

Он запер ангар и пошёл в сторону ресторанчика Тамары. Нога сегодня слушалась плохо, ступня едва заметно подворачивалась внутрь. Приходилось концентрироваться на каждом шаге, чтобы не хромать слишком явно.

Ресторан прятался в тени дикого винограда. Восемь столиков, веранда с видом на море, увитая виноградом терраса. Внутри пахло хачапури и крепким кофе. На стене среди выцветших фотографий и старых афиш висела рамка с пожелтевшей газетной вырезкой. «Тамара Чхеидзе — голос, который заставлял плакать камни». Двадцать лет назад. Другая жизнь. Тамара тоже пряталась, только делала это изящнее — за хачапури и ворчанием.

Тамара Георгиевна вышла навстречу, вытирая руки о передник. Невысокая, полноватая, с копной седых волос, собранных в высокий узел. Она посмотрела на его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, и поджала губы.

— Садись, — сказала она тоном, не терпящим возражений.

Илья опустился на плетёный стул.

— Просто кофе, Тамара.

— Кофе ты и сам сваришь. Тебе нужно мясо. Ты прозрачный стал, как медуза на солнце.

— Медуза — это комплимент? Раньше ты сравнивала меня с бездомной собакой.

— Бездомная собака хотя бы жрёт, когда кормят. А ты — нет.

Она ушла на кухню, и вскоре на столе появилась медная турка и тарелка с горячим хачапури. Сыр внутри пузырился, испуская густой, сливочный аромат.

Илья взял чашку. Кофе был обжигающим, с привкусом кардамона.

— Тот парень, который к тебе приходил весной... как его... Марков, — Тамара присела напротив, сложив руки на груди. Её тёмные, почти чёрные глаза смотрели с той цепкой проницательностью, которая осталась от десятилетий на оперной сцене, где фальшь слышна за километр. — Звонил?

Илья замер. Кофе обжёг нёбо.

— Нет. Две недели молчит.

— Две недели, — Тамара покачала головой. — Он ведь обещал заехать. Хороший парень был. Вежливый. Хачапури хвалил. Делами какими-то серьёзными был занят. А ты только себя жалеешь.

— Тамара, ты всех оцениваешь по тому, как они хвалят твою стряпню. И оставь меня в покое.

— А как ещё оценивать людей? Человек, который врёт про хачапури, соврёт про всё остальное. — Она помолчала, поправила седую прядь, выбившуюся из узла. — А про тебя и не надейся, не оставлю. Покой — это на кладбище, Илюша. А ты прячешься. Это разные вещи. Ты как тот катер твой — мотор ты перебрал, а в море выйти боишься.

— Я не боюсь. Я просто не хочу.

— У меня кот тоже не хотел на улицу. Пока не увидел кошку.

Илья хмыкнул. Он выложил на скатерть мятую купюру. Тамара не прикоснулась к деньгам.

— К вечеру шторм будет, — сказала она, глядя куда-то поверх его плеча. — Море цвет меняет. Привяжи Бродягу покрепче, а то унесёт твой покой к чертям собачьим.

Илья поднялся. Таблетки начали действовать, боль сменилась ватным онемением.

— Спасибо за обед.

— Ты забыл деньги.

— Это не забыл, это оставил.

— Я с тебя денег не просила, Илюша.

— А я тебе не кот, Тамара.

Он вернулся на станцию, когда солнце повисло над горами, окрашивая хребет Ахун в густой абрикосовый цвет. Море из лазурного стало свинцовым, тяжёлым. Чайки орали, прижимаясь к берегу. Ветер принёс запах дождя. Тамара была права. Шторм шёл с юга.

Илья закрыл ворота на тяжёлый засов. В ангаре было тихо, только капли воды монотонно падали из прохудившейся трубы. Кап. Кап. Кап.

Он включил лампочку над верстаком. Она качнулась, и тени на стенах заплясали. Илья снова взял деталь. Тряпка, масло, ровные движения. Час за часом. В этом ритме была его защита. Пока руки заняты, мысли молчат.

Начался дождь. Мгновенно тишина сменилась шумным гулом тропического ливня.

Илья не ждал гостей. Он никого не ждал уже три года, с того самого дня в Стамбуле, когда мир разлетелся на куски под огнём засады.

Когда в воротах скрипнула створка, Илья даже не поднял головы. Решил, что ветер. Но створка не захлопнулась. Холодный сквозняк мазнул по затылку, принеся с собой запах мокрой, испачканной ткани и крови.

Илья медленно положил ветошь на верстак. Рука сама скользнула к карману куртки, где лежал нож.

— Мне сказали, вы можете помочь.

Голос был тихим, но в пустом ангаре он прозвучал как щелчок предохранителя. Илья закрыл глаза на секунду, выдыхая. Сердце сделало лишний толчок.

Илья обернулся.

Она стояла на границе света и тени. Мокрое шёлковое платье облепило тело, как вторая кожа, обрисовывая её туловище, каждую впадинку. Слишком худая для женщины с такими скулами. Скулы были высокие, резкие — в тусклом свете ангарной лампочки они отбрасывали тень на впалые щёки. Тёмные волосы прядями прилипли к бледной коже. Серо-зелёные глаза, огромные на бледном лице, смотрели прямо на него. В них не было мольбы. Был холодный, цепкий расчёт загнанного зверя, который оценивает последний шанс.

Босые ступни были в крови и чёрной грязи. Костяшки правой руки содраны до мяса.

Красивая. Эта мысль пришла и ушла, как вспышка далёкого маяка. Красивая, грязная, окровавленная и, судя по всему, смертельно опасная.

Илья смотрел на неё, и старый шрам на бедре внезапно обожгло холодом. Три года назад он уже стоял вот так — лицом к лицу с красивой женщиной, которая просила о помощи. Та женщина улыбалась теплее. Та женщина плакала убедительнее. И за ту женщину Серёга заплатил цинковым гробом, а Илья — пулей в бедро и тремя годами на дне.

С такими женщинами не приходят хорошие новости. С такими женщинами приходит беда, упакованная в красивую обёртку.

— Вы ошиблись адресом, — сказал он. Голос был сухим, отстранённым. — Здесь не бюро добрых услуг.

За стенами ангара дождь лил как из ведра.

— Марков сказал... — она запнулась, сильнее прижимая к животу чёрную сумку, — вы единственный, кто не задаёт вопросов, если заплатить достаточно.

Имя ударило Илью под дых. Марков. Олег Марков. Парень, который приходил к нему на станцию весной с разовым заказом на вывоз какого-то должника. Тамара ещё хвалила его за то, что он ел хачапури с правильным выражением лица. Две недели назад Марков перестал отвечать на звонки.

— Марков пропал, — голос Ильи стал жёстким. — Две недели назад. Его машину нашли сожжённой на свалке за Адлером. Тела не было. Так что если вы от него — вы опоздали.

Она не вздрогнула. Только подбородок едва заметно качнулся.

— Я знаю, — прошептала она. — Поэтому я здесь.

Снаружи, за шумом начавшегося ливня, послышался звук мотора.

Илья погасил свет. Темнота схлопнулась мгновенно, оставив только запах мокрого шёлка, крови и страха.

— Они уже здесь, — её голос коснулся его уха.

Он почувствовал её присутствие совсем рядом. Тепло её кожи, сбитое дыхание. Пальцы, вцепившиеся в его предплечье, подрагивали, пробивая ткань куртки.

Илья медленно достал нож. Щелчок лезвия потонул в раскате грома.

— Молчи, — приказал он.

Снаружи хлопнула дверь машины. Тяжёлый, уверенный звук. Затем — хруст гальки под подошвами. Двое. Может, трое.

Илья перехватил нож. Холодная сталь привычно легла в ладонь. Он осторожно потянул женщину за собой, вглубь ангара, где за штабелем досок прятался проход к задней двери. Его нога отозвалась тупой, грызущей болью на каждом шаге. Он старался ставить ступню на внешнее ребро, чтобы не скрипеть половицами.

Луч фонаря разрезал темноту. Тонкий, яркий клинок света мазнул по верстаку, выхватил из тени разобранный мотор Бродяги, и отразился в луже на полу.