Роман Толмачев – Коготки (страница 1)

Роман Толмачев

Коготки

Говорят, хищника выдают глаза.

Врут.

Настоящего хищника выдаёт то,

как тихо он умеет ждать,

пока ты сам откроешь клетку

Цикл «Сочинский нуар» — Книга 1 «Коготки»

Пролог. Босиком по стеклу

Каблук сломался на третьем квартале.

Диана оступилась, лодыжка вывернулась, и тонкий стержень хрустнул, как куриная кость. Она выругалась сквозь зубы, сбросила туфли и побежала босиком. Мокрый асфальт резал ступни мелким щебнем и осколками битого стекла.

Сочи ночью пах иначе, чем днём. Днём — магнолии, кофе, прогретый камень. Ночью — гниющие водоросли, бензин и страх. Её собственный страх. Он шёл из пор, смешиваясь с потом и дождевой водой, стекая по шее под ворот лёгкого платья.

Пять дней. Пять дней назад она сидела в кабинете Виктора и пила вино из бокала, который он ей налил. А он улыбался. Той самой улыбкой, от которой у неё по спине ползли ледяные мурашки.

«Скоро все узнают, что меня больше нет, Диана. А ты станешь самой разыскиваемой женщиной на юге России.»

Она свернула в переулок между жилыми домами. Тусклый фонарь бросал жёлтое пятно на мокрую стену. Из темноты за мусорными баками несло кислятиной и мочой.

Шаги.

Она не обернулась. Обернуться — значит потерять секунду. Секунда — это расстояние, которое нельзя вернуть.

Но шаги были не те. Не тяжёлые, чёткие, армейские — как у людей Артура. Эти были расхлябанные, вразвалку. И их было трое.

— Эй, красавица! Куда босиком?

Голос был молодой, хриплый, с ленивой наглостью. Так разговаривают, когда уверены, что жертва не укусит.

Диана ускорила шаг. Мокрые волосы хлестали по лицу. Сумка билась о бедро. Впереди переулок упирался в глухую стену. Тупик.

Она остановилась. Развернулась.

Трое. Спортивные штаны, кроссовки, кепки. Мальчишки, старшему — лет двадцать пять. Тот, что шёл первым, скалился, блестя золотой фиксой. В руке тускло поблёскивала бутылка пива.

— Потерялась? А мы поможем. Сумочку вон тяжёлую несёшь, надорвёшься.

Она прижала сумку к животу. Внутри сумки — всё, что у неё осталось от жизни. Паспорта. Флешка с данными, за которые половина города готова перерезать ей горло. И ампула с цианидом — на тот случай, если перережут не сразу. Деньги — восемьсот тысяч наличными — были спрятаны надёжнее: в тонком нейлоновом поясе под платьем, прижатом к рёбрам.

Второй, коренастый, с бритым затылком, шагнул вправо, отрезая путь к выходу из переулка. Третий, самый молодой, нервно хихикнул и достал из кармана складной нож.

— Сумку давай, и пойдёшь, — Фикса протянул руку. — По-хорошему.

Диана стояла неподвижно. Дождь стекал по скулам — высоким, резким, из тех, что делают лицо то ли аристократическим, то ли хищным в зависимости от освещения. Босые ноги на битом стекле. Оторванный каблук валялся где-то за углом. Платье облепило тело мокрой второй кожей, обрисовывая каждое ребро. Слишком худая для женщины с такой осанкой.

Она выглядела как жертва. Мокрая, загнанная, босая женщина в тупике.

Но внутри неё щёлкнул переключатель.

Два года она готовилась. Два года смотрела видео на телефоне, запершись в ванной, пока Виктор ужинал с партнёрами внизу. Удар ладонью в нос. Локоть в солнечное сплетение. Колено в пах. Олег показал ей три приёма и сказал: «Запомни — ты бьёшь первой. Всегда первой. Если ждёшь, ты уже проиграла.»

Фикса шагнул ближе. Его пальцы почти коснулись ремешка сумки.

Диана ударила.

Не красиво. Не элегантно. Коротко и грязно, как учил Олег. Основанием ладони — снизу вверх, в переносицу. Затем удар кулаком, попытавшись попасть в челюсть, но не попала. Удар пришёлся по зубам, и Диана разбила себе костяшки на кулаке. Голова Фиксы дёрнулась назад, бутылка вылетела из руки и разбилась о стену. Он схватился за лицо, кровь хлынула между пальцев.

Бритый кинулся на неё. Диана отступила к стене, пропуская его мимо, и ударила локтём в затылок. Не сильно — ей не хватало массы. Но достаточно, чтобы он впечатался лицом в кирпичную кладку.

Третий, с ножом, замер на месте. Его рука с раскрытым лезвием тряслась. Он не ожидал сопротивления и на мокруху не подписывался.

Диана посмотрела на него. Серо-зелёные глаза, мокрые от дождя, не мигали.

Пацан попятился, споткнулся о ноги Бритого и сел в лужу.

Она не стала ждать, пока они придут в себя. Перепрыгнула через Фиксу, катавшегося по мокрому асфальту с разбитым носом, и побежала.

Костяшки правой руки горели. Кожа содрана до мяса, кровь смешивалась с дождевой водой. Ступни тоже кровоточили — стекло сделало своё дело.

Она бежала по набережной, мимо закрытых кафе и опрокинутых пластиковых стульев. Море ревело справа, невидимое в темноте, только белые полосы пены мелькали между чёрных волн. Ветер швырял в лицо солёные брызги.

В кармане куртки хрустела записка. Адрес и одно слово: «Перевозчик». Но до лодочной станции на другом конце побережья было не меньше пятнадцати километров. Идти напрямик пешком, босиком, по просматриваемому со всех сторон пространству ночного города, где её ищут люди Артура — это было самоубийством.

Она свернула с набережной в густые заросли старого парка у заброшенного санатория Орджоникидзе. Бетонные ступени поросли мхом, амфоры фонтанов растрескались. Она пробралась в глубину парка, где под обвалившейся крышей старой летней эстрады образовалась сухая, пыльная ниша.

Диана забилась в самый угол, подтянув колени к подбородку. Сумку прижала к животу. Холод колотил её крупной дрожью.

Она не планировала спать. Но истощение последних пяти суток взяло своё. Темнота навалилась, тяжёлая и душная, стирая мысли.

Диана проснулась от того, что солнце било прямо в глаза сквозь щели в гнилых досках.

День. Неудачное время для беглеца.

Диана осторожно выглянула из укрытия. Внизу, на Курортном проспекте, плотным потоком шли машины. Туристы в ярких шортах фотографировались на фоне пальм. Солнце выжигало остатки ночного дождя.

Выйти сейчас, босой, в разорванном грязном платье — значит привлечь внимание первого же патруля. Или, что хуже, первого же осведомителя Артура, которых в городе были десятки: от таксистов до продавцов чурчхелы.

Она вернулась в угол. Жажда сушила горло. Время тянулось густой смолой. Диана постаралась привести себя в порядок. Для волос нашла в сумке расчёску, а платье аккуратно перекрутила на поясе, чтобы складками скрыть порваные места.

Каждый шорох в кустах заставлял её вздрагивать и судорожно сжимать ремешок сумки. Она сидела, глядя на свои сбитые в кровь ступни, и ждала. Ждала, когда прохожих станет поменьше и можно будет продолжить свой путь короткими перебежками.

Диана шла задворками, вдоль железнодорожных путей, перелезая через заборы лодочных кооперативов. Камни резали едва начавшие заживать за день раны на ногах, но она не останавливалась.

Олег передал ей эту записку две недели назад. За день до того, как его машину нашли сожжённой на свалке за Адлером. Тела в ней не было. Но Виктор сказал: «Уволился». И улыбнулся той самой улыбкой.

Олег не стал бы сжигать свою машину перед увольнением. Он предупреждал Диану: «Если всё пойдёт к чёрту — иди к Илье. Он вытаскивает людей. Это его работа.»

Всё пошло к чёрту пять дней назад. И сейчас, босая, окровавленная, с флешкой, за которую охотится половина города, она бежала к единственному человеку, который мог ей помочь.

Если он ещё жив. Если он ещё здесь. Если он согласится.

Глава 1. Бродяга

Тот же день. Утро.

Солнце в Сочи в сентябре ещё кусается. Оно выжигает тени из-под навесов, плавит асфальт на набережных и оставляет на губах привкус соли и перегретого бетона. Над лодочной станцией оно висело особенно низко, раскаляя жестяную крышу ангара до состояния сковородки.

Илья проснулся от того, что левое бедро прошила знакомая тянущая боль. Он не открывал глаз ещё несколько минут, слушая, как волны лениво лижут сваи причала.

Этот звук должен был успокаивать, но для него он давно стал фоном, за которым скрывалась пустота.

Он сел на краю узкой койки. В каморке при ангаре пахло старой смазкой, морской солью и пылью. Единственное окно, засиженное мухами, пропускало мутный свет.

В треснутом зеркале над раковиной отражался мужчина, которого он сам с трудом узнавал. Тёмные, почти чёрные глаза с сеткой ранних морщин в уголках — не от возраста, от привычки щуриться на воду и прицеливаться. Короткий ёжик волос, побитый сединой на висках. В сорок рановато, но Стамбул добавил ему лет десять за одну ночь. Скулы обтянуты кожей, щетина трёхдневная. Под левой бровью — старый белёсый шрам, память о драке в порту Измира, ещё до того, как всё полетело к чёрту. Руки — единственное, что осталось прежним: широкие ладони, короткие ногти, въевшееся масло в трещинках кожи. Руки работяги. Или того, кто умеет ломать людей голыми руками. Смотря кого спрашивать.

Илья растёр колено ладонью. Шрам на бедре, багровый и неровный, за три года так и не стал своим. В сырую погоду или перед штормом он напоминал о себе с методичностью метронома.

На верстаке, служившем и обеденным столом, стояла початая пачка ибупрофена. Илья выдавил две таблетки, бросил в рот и запил вчерашним холодным чаем. Вкус был горьким, жестяным.

Нужно было вставать. «Бродяга» ждал.