Роман Толмачев – Чёрный старт (страница 8)

— Как будто ей не дали, — закончила Дина. — Как будто путь для отсечения был закрыт. Заблокирован. Или... занят чем-то другим.

Она посмотрела на Романа. В глазах — не паника, а кое-что похуже: сомнение специалиста в собственной компетенции.

— Я не могу этого объяснить. Пока. Мне нужны логи. Сервер — обесточен. Если дать питание на серверную стойку — я смогу...

— Не сейчас, — сказал Роман. Мягко, но определённо. — Продолжайте. Что вы видели после отключения экрана?

— Ничего. Темнота. Я сидела в серверной сорок минут, пока не пришёл охранник с фонарём. Потом — сюда.

Роман кивнул. Записал: Резерв не сработал. Путь заблокирован/занят? Дина — ключ к логам.

Тишина. Рогов стоял у торца стола, наблюдал. Роман чувствовал его взгляд — оценивающий, тяжёлый. Рогов ждал своей очереди. Хотел говорить последним — чтобы подвести итог, задать рамку, показать, что именно его версия — финальная.

Но Роман не собирался давать ему эту роль. Не из мести. Из метода. Директор, говорящий последним, давит авторитетом на всех, кто говорил до него. Люди начинают подгонять свои воспоминания под версию начальства. Это не ложь — это нормальная человеческая психология. И для диагностики — яд.

Роман повернулся к углу зала, где сидел парень в промасленном комбинезоне:

— А вы? Вы где были?

Саня Котов поднял голову. Он не ожидал, что его спросят. Монтажников обычно не спрашивают на совещаниях. Их вообще обычно не зовут на совещания.

— В цехе. — Голос хриплый, как у человека, который мало говорит и много дышит холодным воздухом. — Зона «А», участок конвейера. Менял привод на позиции шесть — дневная смена не успела, оставили на ночь. Я в наряде был.

— Что вы слышали?

Саня задумался. Не для складного оформления готовой идеи — он действительно вспоминал.

— Свет мигнул. Три раза. Потом — погас. Но до того, как погас... я услышал конвейер. Лента — она остановилась, но не сразу. Она ещё ехала по инерции. И загудела. Натяжной ролик, когда привод отключается, он... звук такой, как будто собака воет. Низко. Долго. Потом — хлопок. Лента провисла и ударила по раме.

Он помолчал.

— Потом роботы. Манипуляторы на линии. Они остановились. Один — с поднятой рукой. С деталью. Так и стоит. Восемьсот килограмм железа с поднятой рукой. Гидравлика держит, но давление падает. Масло капает. Я слышал — кап, кап, кап. На бетон.

Роман не перебивал. Саня рассказывал не сводку — он рассказывал то, что пережил. И каждая деталь была ценной.

— Потом я пошёл к выходу. Аварийное освещение — красное, тусклое. Я знаю цех, я там каждый день, но в красном свете всё выглядит... не так. Как будто не тот цех. Как будто другой завод. Холод пошёл быстро — вентиляция встала, ворота промёрзшие, сквозняк с улицы. И тихо. Так тихо, как я на заводе никогда не слышал.

Он посмотрел на свои руки:

— Я до сих пор слышу эту тишину.

Роман записал: Робот с деталью — блокирует проход? Уточнить. И ниже: Котов — толковый. Запомнить. Потом повернулся к женщине в медицинском халате:

— Врач?

Она кивнула. Крепкая, плотная, с короткой стрижкой и руками, которые привыкли работать, а не жестикулировать.

— Ахметова. Зульфия Маратовна. Промышленная медицина. — Голос грудной, низкий. Говорила так, как будто докладывала на обходе. — На кластере — медблок, четыре койки, штатное оснащение. Сейчас — без электричества, оборудование не работает. У меня один аварийный кислородный баллон и перевязочный материал. Всё.

Она скрестила руки на груди:

— Пока пострадавших нет. Обморожений нет. Травм нет. Это изменится, если люди начнут делать глупости в темноте на промышленном объекте. А они начнут, потому что сидеть и ждать — не в человеческой природе.

Роман:

— Что в городе?

— Городская больница — работает на генераторе. Марина уже сказала — топлива на десять-одиннадцать часов. В больнице триста сорок пациентов. Двадцать восемь — на аппаратах жизнеобеспечения. ИВЛ, диализ, мониторы. Один ребёнок в неонатальном — четыре дня от роду, инкубатор.

Она говорила цифры как диагнозы — точно, без интонации. Если ситуацию быстро не исправить, то многие диагнозы превратятся в приговоры.

— Ещё. В городе — пожилые, одинокие, маломобильные. Без отопления — при минус пятнадцати на улице — в квартирах через десять-двенадцать часов будет плюс двенадцать. Через сутки — плюс пять. Для здорового человека — неприятно. Для восьмидесятилетней бабушки с сердечной недостаточностью — смертельно.

Она посмотрела на Романа прямо, без вызова, без просьбы. Простая констатация факта:

— Вопрос не в том, будут ли пострадавшие. Вопрос — сколько и когда.

Роман записал. Рука двигалась ровно, но внутри — всё закипало. Четыре дня от роду. Инкубатор.

— Спасибо, — сказал он. — Зульфия Маратовна, мне будут нужны от вас точные цифры по таймерам. Через сколько часов — первые критические ситуации. По группам: аппараты, холод, вода. Сможете?

— Уже считаю, — ответила Зуля. — Дайте мне связь с больницей — и будет точнее.

— Связь дам. Скоро.

Роман обвёл взглядом стол. Все высказались. Все, кроме одного.

Рогов ждал. Стоял.

— Кирилл Сергеевич, — сказал Роман. — Ваша очередь.

Рогов помолчал секунду. Он говорил иначе, чем остальные. Не рассказывал — докладывал. Структурно, последовательно, как на совете директоров.

— Ситуация серьёзная, но управляемая. — Голос уверенный, ровный. — Каскадный отказ произошёл в два двадцать одну по московскому времени. Причина — отказ оборудования на подстанции семь. Каскад затронул всю распределительную сеть. Реакторы заглушены штатно, по протоколу безопасности.

Роман поднял карандаш:

— По реакторам — отдельно. Для всех. Сколько блоков у нас просто спит, а сколько — умирает?

Рогов нахмурился. Вопрос ломал его стройный доклад.

— Я же сказал, все заглушены штатно. Угрозы радиационного выброса нет.

— Угрозы выброса нет, — тихо, но твёрдо вмешалась Дина. — Но первый, третий и четвёртый блоки после глушения ушли на естественную циркуляцию. А второй — нет.

Саня в углу непонимающе сдвинул брови:

— Естественная циркуляция — это как?

— Теплоноситель идёт сам, без насосов, — сказал Роман, глядя не на Саню, а на Дину. — Горячий поднимается, остывший опускается. Медленно, но для заглушённого реактора этого достаточно.

— Да, — кивнула Дина. — Их аварийные аккумуляторы сейчас питают только датчики и телеметрию. Заряд там падает очень медленно. А на втором блоке при каскаде заклинило клапаны. Пассивный контур не открылся. Охлаждение второго реактора сейчас держится только на главных насосах, а они сидят на своих аварийных батареях.

— Скорость разряда? — спросил Роман.

— Около восьми процентов в час.

Марина подняла голову от карты:

— А нельзя перекинуть кабели с батарей первого, третьего и четвёртого на второй? У них же есть заряд.

— Нельзя, — Роман покачал головой. — Системы безопасности изолированы физически. Метрами бетона. У каждого блока свои независимые аварийные цепи. Общих шин нет — это строжайше запрещено правилами.

Он обвёл взглядом стол.

— Значит, первый, третий и четвёртый могут ждать. Второй — нет. Сначала даём внешнее питание на его насосы. Ремонт клапанов — потом. Кирилл Сергеевич, продолжайте. Что пытался сделать Контур?

Рогов поджал губы, недовольный тем, что перехват инициативы состоялся так легко, но спорить с физикой не стал.

— Контур предпринял попытку автоматического перезапуска — безуспешно. В настоящее время кластер полностью обесточен, Контур неактивен.

Он обвёл взглядом зал — профессионально, включая каждого:

— Мой план. Первый приоритет — подать питание на серверную стойку Контура. Заряд аккумуляторов Контура — около десяти процентов, этого недостаточно для самостоятельного запуска, но достаточно для начальной загрузки при внешнем питании. Нам нужен внешний источник — дизель-генератор, переносной, любой. Контур загрузится, проведёт диагностику, сформирует протокол автоматического восстановления и последовательно поднимет систему. Расчётное время — от одного до трёх часов после подачи питания на серверы.

Роман слушал молча. Лицо — неподвижное. Карандаш — неподвижный.

Рогов продолжал: