Роман Толмачев – Чёрный старт (страница 10)

Он взял рюкзак:

— Зульфия Маратовна, оставайтесь на связи. Рация — частота четыре. Дина Алексеевна — через час я вернусь за вами. Мне понадобится ваша голова.

Дина кивнула.

Роман повернулся к Сане. Парень уже стоял — поднялся бесшумно, как только понял, что сейчас пойдут на объект.

— Как зовут?

— Котов. Александр. Саня.

— Специальность?

— Монтажник. Электрика, механика, трубы — всё, что нужно налаживать руками.

— Идёшь со мной. Нужны будут руки.

Саня кивнул. Никаких вопросов. Никаких «а зачем» и «а что делать». Просто — кивнул и пошёл к двери. Роман отметил: парень не взял куртку, потому что не снимал её. Он все два часа просидел в зале в рабочем комбинезоне и куртке, готовый выйти. Ждал, пока позовут.

Хороший знак.

Роман двинулся к выходу. В дверях — остановился. Обернулся.

Рогов стоял у стола. Не сел. Не двинулся за ним. Руки — в карманах. Лицо — каменное. Но в глазах — расчёт. Быстрый, непрерывный, как тикер на бирже.

— Кирилл Сергеевич, — сказал Роман. — Мне нужна от вас одна вещь.

— Какая?

— Не мешайте.

Это прозвучало грубее, чем он хотел. Или ровно настолько, как он хотел. Роман не стал углубляться в самокопание. Развернулся и вышел.

В коридоре — темнота. Фонарь вспыхнул на лбу, конус света скользнул по стенам. Казённая краска, стенды с графиками, которые никто не читает, огнетушитель в нише, часы на стене — стрелки стоят на два двадцать одну. Момент смерти.

Саня — за спиной, свой фонарь тоже включил. Два конуса света — впереди и сзади. Между ними — гулкий коридор мёртвого здания.

— Саня.

— Да.

— Робот в цехе. Который с поднятой рукой. Он блокирует проход?

— К распределительному щиту участка — да. Единственный проход. Второй заварили при реконструкции.

— Вес робота?

— Восемьсот двадцать кило. По паспорту. Ку-ар шесть тысяч, шестиосевой. Стальное основание, чугунная рука.

— Гидравлика?

— Держит. Давление падает, но медленно. Может стоять так несколько дней.

— Аварийный сброс давления?

Саня подумал:

— Есть. Каждый промышленный манипулятор обязан иметь клапан экстренного расслабления гидравлики. На случай обесточивания. Он обычно под кожухом основания. Красная рукоятка. Стравишь давление — суставы обмякнут, рука опустится. Но...

— Но?

— Если клапан залипнет — рука может дёрнуться при стравливании. Восемьсот кило.

— Понял. Запомним.

Они вышли из здания через боковую дверь — служебный выход, который Роман помнил ещё с тех времён, когда бегал тут молодым наладчиком. Дверь была та же. Ручка — та же, алюминиевая, с потёртостью справа, где её тысячи раз хватали правой рукой.

За дверью — ночь.

Мороз схватил лицо мгновенно — как ледяная ладонь, приложенная к щеке. Минус пятнадцать. Ветер — с северо-запада, слабый, но постоянный. Позёмка — мелкий сухой снег, шуршащий по асфальту.

Роман остановился.

Посмотрел.

Двенадцать лет назад, когда он уходил с этого кластера в последний раз, ночью здесь было светло, как днём. Прожекторы на мачтах. Фонари вдоль дорог. Окна цехов — жёлтые, тёплые. Гул турбин, который был слышен даже здесь, в двухстах метрах от энергоблока, — низкий, успокаивающий, как дыхание спящего великана.

Сейчас — ничего.

Темнота. Тишина. Только красные точки аварийных ламп — редкие, тусклые, как угли затухающего костра. Они не освещали — они обозначали. Здесь — стена. Здесь — поворот. Здесь — край.

И масштаб.

Роман привык к мёртвым объектам. Двадцать три вызова за восемь лет. Но каждый раз — удар. Не в голову, а в грудь. Глухой, тяжёлый. Потому что мёртвый завод — это не здание без света. Это организм без пульса. Ты стоишь внутри тела, у которого остановилось сердце, и всё вокруг — сосуды, мышцы, кости — на месте, всё целое, всё правильное, но импульса нет. После увиденного ты понимаешь для себя навсегда, насколько этот импульс хрупок, насколько легко его потерять.

— Первый раз? — спросил Роман.

Саня:

— Что — первый раз?

— Видишь мёртвый завод?

Пауза.

— Да.

— Привыкнешь. Но привыкать не надо.

Это была цитата — от человека, которого они шли искать.

Они двинулись через территорию. Административный корпус остался за спиной — тёмная масса с единственным светлым пятном: вертолётная площадка на крыше, фонари ещё горели. Впереди — энергозона. Корпуса цехов — чёрные прямоугольники на фоне чуть менее чёрного неба. Трубы — силуэты без дыма. Мачты освещения — без света.

Дорога — промышленная, бетонные плиты, стыки заросли льдом. Фонари — на каждом столбе — мертвы. Единственный свет — их налобники. Два конуса, плывущих в темноте.

На полпути Роман остановился. Прислушался.

Тишина. Но не полная. Где-то справа — тихий стук. Ритмичный. Металл по металлу. Роман повернул голову. Луч фонаря скользнул по забору логистического терминала, по воротам, по...

Дрон.

Грузовой, средний — килограммов на двадцать. Лежал на боку у ворот. Один из тех, что не успели сесть штатно. Врезался? Нет — сел, но неудачно, на наклонную поверхность, скатился, упал. Лежал, как опрокинутый жук. Одна лопасть — согнутая — покачивалась на ветру и стучала по бетонному основанию ворот.

Стук. Стук. Стук.

Как метроном. Как отсчёт.

Роман смотрел на дрон секунду. Потом пошёл дальше. Стук остался за спиной — и стал тише, и не стал тише, потому что остался в голове.

Они прошли мимо дроно-порта. Роман скользнул лучом по площадке.

Дроны.

Сотни. Тысячи. На зарядных площадках, на стойках, на полу. Маленькие — курьерские, с коробками для доставки. Средние — грузовые, с подвесами для контейнеров. Несколько больших — тяжёлых, для промышленных перевозок. Все — неподвижные. Все — мёртвые.

Они лежали аккуратно, большинство — на своих площадках, каждый на своём месте. Контур успел дать команду на посадку до того, как погас. Послушные. Дисциплинированные. Мёртвые.

В свете фонаря — поблёскивание линз и отражателей. Сотни глаз, которые не видят. Сотни лопастей, которые не крутятся. Мелкий снег оседал на корпусах, засыпая камеры и датчики.