Роман Тальский – Цена последнего перехода (страница 2)

Она не стала спорить. Сорвала цепочку и бросила медный кружок. Егор поймал его чужой рукой. Нижние буквы были старой вязью, той самой, что жила в раскрытом ящике его новой памяти. Берест. Берестовый дозор. Нет, не совсем. Окончание зависело от того, называли ли место крепостью или дорогой.

Площадка снова накренилась. Передняя лошадь поскользнулась, рухнула на колени. Ребёнок заплакал. Кто-то сзади требовал вернуть обоз назад, но позади арки уже не было: серый вихрь замкнулся в сплошную стену.

— Там обрыв, — сказала женщина, не отводя от Егора глаз. — Если закрепишь его именем, мы выйдем в воздух.

— А если промолчу?

— Дорога выбросит сама.

— Куда?

— Куда ближе.

Это был плохой ответ. В его мире между двумя станциями тоже существовало множество точек, но поезд мог оказаться только там, где лежали рельсы. Здесь рельсами служили названия, и кто-то пустил обоз по маршруту, не проверив вторую стрелку.

Егор провёл большим пальцем по жетону. «Берестовый дозор» звучало как имя укрепления. «Берестовая тропа» — как имя дороги. В верхней строке значилась застава. Значит, старое имя, скорее всего, описывало то же место до постройки заставы, а не соседний тракт.

— Что там было раньше? — спросил он.

— Савер!

— Раньше заставы что было? Башня? Дозор? Селение?

Женщина поняла. Она резко обернулась к людям.

— Кто старше шестидесяти? Кто родился у Бересовой?

Из-за второй повозки поднялась старуха в синем платке.

— Я там замужней стала.

— Как твой свёкор называл место?

— Берестовым порогом. Потому что дорогу водой резало. Потом воду отвели.

На жетоне стёртые буквы сложились: Берестов Порог. Не дозор.

Живое название и старое. Два показания об одной точке.

Егор прижал ладонь к белой полосе. Боль прошла от пальцев к локтю.

— Бересовая застава, — произнёс он, чувствуя, как чужой язык сам ставит ударения. — Берестов Порог.

Серый вихрь рванулся к нему.

На мгновение Егор снова оказался в диспетчерской. Он видел дождь за окном, тёмный монитор, Палыча, который замер с поднятой рукой. Слышал далёкий голос машиниста: «Центральный, остановился перед входным». Потом из темноты вынырнула платформа Сосновки, залитая летним солнцем.

Егор стоял на ней мальчишкой. Мать держала его за плечо и показывала на табличку с названием станции. Они приехали к бабушке впервые без отца. Мать говорила, что на обратном пути он сам объявит нужную остановку и не даст им проехать. На ней было зелёное платье, смешная соломенная шляпа, купленная у платформы, и Егор смеялся, потому что ветер всё время пытался унести её на рельсы.

Воспоминание было таким ясным, что он забыл об арке.

Белая полоса под ладонью стала ледяной.

Солнце на платформе погасло. Сначала исчезло лицо матери, потом зелёное платье, потом вкус горячей газировки из гранёного стакана. Егор попытался удержать хотя бы название станции. Он знал, что был там. Знал, что приехал к бабушке. Но путь от поезда до её дома словно вырезали из плёнки. Вот они выходят из вагона — и вот уже сидят за круглым столом на кухне. Между этими мгновениями не осталось ничего.

Он отдёрнул руку.

Арка ударила звуком, похожим на треск льда. Белая линия раскололась на множество нитей. Повозки понеслись вперёд, хотя колёса не вращались. Егор упал на колено. Женщина с шестом успела схватить его за ворот.

Серость разорвалась.

В лицо пахнуло снегом. Передняя повозка вылетела из арки, подпрыгнула на камнях и едва не перевернулась. Следом рванули остальные. Лошади визжали, люди падали на мешки. Женщина вытащила Егора наружу за ворот и повалила на обочину.

За их спинами арка погасла.

Несколько мгновений никто не говорил. Слышно было только, как осыпаются камешки.

Егор поднял голову. Обоз стоял на узкой дороге. С одной стороны нависала скала, с другой начинался обрыв. Внизу, далеко под ними, блестела река. Передняя лошадь упёрлась грудью в низкий каменный столбик у самого края. Ещё полшага — и повозка потянула бы её вниз.

— Всем стоять! — женщина вскочила раньше Егора. — Колёса на упоры. Лошадей не разворачивать. Сначала люди идут к скале.

Она командовала коротко, без крика. Двое мужчин подложили камни под колёса. Мать вытащила ребёнка из повозки. Старуха в синем платке опустилась прямо на землю и перекрестилась незнакомым знаком: два пальца ко лбу, потом к губам.

Егор сел. Сердце колотилось, но тело, в котором он оказался, переносило случившееся лучше его собственного: дыхание быстро выравнивалось, руки не дрожали. Под тёмной курткой прощупывался широкий пояс с карманами. В одном лежала записная книжка, в другом — кусок мела, в третьем — плоская серебряная рамка без стекла.

Он достал книжку. Страницы были исписаны теми же двумя видами письма. Большинство слов читалось легко. На первой странице стояло имя: Савер Дон, переводчик Палаты дорог. Ниже — разрешение проводить казённые обозы через семь застав.

Савер. Так его назвала женщина.

Егор коснулся лица. Щёки были худее, подбородок острее. Волосы длиннее привычного, собраны на затылке кожаным шнурком. Никакой боли, которая объясняла бы потерю памяти после удара. Никакой диспетчерской вокруг. Только незнакомое тело, погасшая арка и дорога у обрыва.

Он должен был испугаться. Наверное, уже испугался, просто страх пока стоял где-то в очереди за более срочными задачами.

Женщина вернулась и присела перед ним.

— Сколько пальцев?

— Три.

— Как меня зовут?

Егор посмотрел на неё. Чужая память снова раскрылась, но на этот раз в ящике лежали только обрывки. Мира. Проводница северных застав. Плохо переносит вино. Не любит придворных. Савер однажды обещал ей исправить дорожный список и не исправил.

— Мира Эль.

— Куда мы шли?

— На Бересовую заставу.

— Откуда?

Этого он не знал. Он заглянул в книжку, но Мира накрыла страницу ладонью.

— Не подглядывай.

— Я не помню.

Её лицо изменилось. Не смягчилось — стало внимательнее.

— Что именно?

— Откуда вышли. Почему я здесь. Кто такой Савер Дон.

— Ты Савер Дон.

— Тогда почему мне двадцать пять, я учусь на историка и десять минут назад останавливал грузовой перед Бережной?

Мира медленно убрала ладонь с книжки.

— Ты назвал Берестов Порог, — сказала она. — Этим именем не пользуются лет сорок. Савер знал старое имя, но не любил спрашивать стариков. А ты спросил.

— Я прочитал жетон.

— На жетоне половина букв стёрта.

— Остальное сказала женщина.

— И ты ей поверил.