Роман Смирнов – Урановый след (страница 5)

Сергей смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Этот человек создал машину, которая переломит ход войны. Пятьдесят тысяч «тридцатьчетвёрок» за четыре года. Символ победы, легенда на гусеницах.

А сам конструктор, если ничего не делать, умрёт через полгода. От глупости. От упрямства. От того, что считал работу важнее здоровья.

— Читал твои результаты, — сказал Сергей. — Плохие.

— Врачи преувеличивают.

— Врачи говорят правду. Ты болен. Серьёзно болен. И если не будешь лечиться, умрёшь.

Кошкин вздрогнул. Не ожидал такой прямоты.

— Товарищ Сталин…

— Молчи и слушай. — Сергей встал, подошёл к окну. — Ты думаешь, что незаменим. Что без тебя завод встанет, танки не поедут. Так?

Молчание.

— Отвечай.

— Там много проблем, — сказал Кошкин тихо. — Коробка барахлит. Башня тесная, заряжающему негде развернуться. Гусеницы слетают на поворотах. Каждый день что-то новое. Если я уеду…

— Если ты умрёшь, будет хуже.

Кошкин замолчал.

Сергей обернулся, посмотрел на него.

— У тебя есть заместитель. Морозов. Толковый инженер, ты сам его хвалил. Есть команда, которую ты собрал. Есть чертежи, которые ты сделал. Производство запущено, серия идёт. Ты всё это создал. Теперь дай другим работать.

— Но…

— Никаких «но». Я не прошу, я приказываю. Два месяца в санатории. Потом ещё месяц восстановления. На завод вернёшься летом, когда врачи разрешат.

Кошкин сидел неподвижно. Лицо серое, губы сжаты. Человек, который привык работать по двадцать часов в сутки, которому говорят сидеть без дела три месяца.

— Я не умею отдыхать, — сказал он наконец. — Не знаю как.

— Научишься.

— А если не получится?

Сергей помолчал. Потом подошёл к столу, сел напротив.

— Михаил Ильич. Ты говоришь — Морозов справится. Допустим. С текущей серией справится. А новую башню кто спроектирует? Ты сам сказал — тесная, заряжающий бьётся локтями. Морозов это видит?

— Видит, — ответил Кошкин неохотно. — Но у него другой подход. Он упрощает, где я бы усложнил.

— Вот. А через год нужна будет машина тяжелее, с пушкой крупнее. И ещё через год — другая. Кто их будет делать? Ты. Но для этого ты должен быть живой и здоровый, а не лежать на харьковском кладбище с красивым некрологом.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Хорошо, — сказал Кошкин наконец. — Два месяца. Но потом…

— Потом вернёшься. И будешь работать.

Кошкин криво усмехнулся.

— Где санаторий?

— Крым. Ялта. Солнце, море, свежий воздух. Врачи будут рядом, но главное — отдых. Никаких чертежей, никаких телефонов. Только лечение.

— Чертежи можно? — Кошкин спросил почти жалобно.

— Нет. Книги можно. Художественные.

Кошкин вздохнул.

— Я не помню, когда последний раз читал художественную книгу.

— Вот и почитаешь. Толстого, Чехова. Отдохнёшь головой.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Поезд завтра утром. Сопровождающий будет, врач тоже. В санатории всё готово. Вопросы?

Кошкин встал, одёрнул пиджак.

— Один вопрос. Почему?

— Что почему?

— Почему вы… — Он замялся, подбирая слова. — Зачем вам, чтобы я жил? Танк уже есть. Серия идёт. Морозов справится с доработкой. Зачем вам конструктор, выжатый до нитки?

Сергей смотрел на него долго. Лихорадочный блеск в глазах, упрямо сжатые губы. Человек, который не понимал собственной ценности.

— Потому что хороших конструкторов мало, — сказал он. — Т-34 — только начало. Понадобятся новые машины, лучше, мощнее, быстрее. Кто их сделает? Морозов? Может быть. Но лучше, если ты. Вместе с Морозовым. И с другими, кого ты ещё воспитаешь.

Кошкин кивнул медленно. Не до конца понял, но принял.

— Спасибо, товарищ Сталин.

— Не за что благодарить. Лечись и возвращайся.

Кошкин вышел. Шаги в приёмной, тихий разговор с Поскрёбышевым, потом тишина.

Сергей остался у окна. Апрельское солнце, редкие облака, где-то внизу гудит автомобиль.

Сентябрь. В его памяти Кошкин не доживал до сентября. Здесь — апрель, диагноз поставлен, лечение начнётся завтра. Четыре месяца форы.

Может, хватит. Если послушается.

Сергей отошёл от окна и позвонил Поскрёбышеву:

— Кто следующий?

Кошкин вышел из Спасских ворот и остановился. Красная площадь, брусчатка, Мавзолей вдалеке. Месяц назад его машина въезжала сюда своим ходом. Дьяченко за рычагами, а Кошкин стоял у обочины и смотрел — и это было лучше любой награды. Теперь уходит пешком, с диагнозом в кармане и приказом лечиться.

Он закурил, хотя врачи запретили. Дым царапал горло, но успокаивал.

Два месяца. Крым. Санаторий.

Он пытался представить себя на пляже, в шезлонге, с книжкой в руках. Не получалось. Сорок лет он работал. Сначала на заводе, учеником. Потом институт, вечерами после смены. Потом КБ, чертежи, расчёты, бессонные ночи. Он не умел отдыхать. Не знал, что это такое.

А танк? Что будет с танком?

Морозов справится, сказал Сталин. Может, и справится. Александр толковый, упорный, схватывает на лету. Но он молодой. Не видел того, что видел Кошкин. Не понимает, зачем нужна каждая деталь, почему именно так, а не иначе.

Коробка передач. Башня. Гусеницы. Сто проблем, которые нужно решить. И он будет лежать в Крыму, читать Толстого, пока другие решают.

Кошкин докурил, бросил окурок. Закашлялся — долго, надрывно, до слёз. Прохожие оглядывались.

Ладно. Два месяца — не вечность. Вылечится, вернётся. Танк никуда не денется. А если денется — он построит новый. Лучше.

Он поднял воротник пальто и пошёл к метро. В кармане лежало направление в санаторий. Завтра поезд на юг.

Глава 5

Теоретик

15 апреля 1940 года. Москва, Кремль