Роман Смирнов – Урановый след (страница 4)

Эйтингон закрыл папку. Положил на колени, провёл ладонью по серому картону. Обычная папка, обычное задание. Только ставки необычные.

— Когда выезжать?

— Послезавтра. Через Берлин в Лиссабон, оттуда пароходом. Маршрут безопасный, проверенный.

Через Берлин. Германия, союзник по пакту. Транзитная виза, пересадка на вокзале, никаких проблем. Потом Лиссабон, нейтральная Португалия, ворота в Америку. Оттуда пароходы ходят регулярно, несмотря на войну. Неделя на море, и он в Нью-Йорке.

Берия встал, давая понять, что разговор окончен.

— Вопросы?

Эйтингон помедлил секунду. Вопрос был, и он знал, что не должен его задавать. Но задал.

— Один. Почему я?

Берия усмехнулся. Редкая усмешка, почти человеческая. Уголки губ дёрнулись, глаза остались холодными.

— Потому что справишься. Ты работал в Америке, знаешь страну, знаешь людей. Умеешь договариваться. И умеешь молчать.

— Это всё?

— Нет. Ещё потому, что тебе нечего терять. Семья далеко, дети выросли. Если провалишься, никто не пострадает. Кроме тебя.

Эйтингон кивнул. Честный ответ. Берия редко бывал честен, но сейчас был. Или делал вид, что был. С ним никогда нельзя знать наверняка.

— Понял. Разрешите идти?

— Иди. Завтра в девять получишь документы и деньги. Удачи.

Эйтингон вышел из кабинета. В коридоре остановился, прислонился к стене. Папка в руке, лёгкая, невесомая почти. А внутри — задание, которое может изменить многое.

Уран. Он слышал об этом металле, но не придавал значения. Радий, медицина, светящиеся циферблаты часов. Ничего особенного. Но если товарищ Сталин лично интересуется урановой рудой, значит, всё изменилось. Появилось нечто, о чём он пока не знает.

Он спустился по лестнице, вышел на улицу. Апрельское утро, холодное, ясное. Москва просыпалась: трамваи, машины, люди с портфелями. Обычный день, обычная жизнь. Никто из этих людей не знает, что где-то в Нью-Йорке лежит тысяча тонн руды, которая может изменить мир.

Эйтингон пошёл к метро. По дороге думал о том, что нужно сделать до отъезда. Собрать вещи, подготовить квартиру к долгому отсутствию. Позвонить детям, сказать, что уезжает в командировку. Куда, надолго ли — не скажет, они привыкли не спрашивать.

Двадцать лет в разведке. Испания, Китай, Турция, Франция. Он видел много, делал много. Некоторые вещи снились ему до сих пор. Лица людей, которых он убил или приказал убить. Голоса, которые звучали в темноте. Он научился жить с этим, научился не думать. Работа есть работа.

Америка. Новое задание, новая легенда, новая жизнь на несколько месяцев. Ганс Фельдман, швейцарский коммерсант. Медицинское оборудование, радиевые препараты. Улыбка, рукопожатие, визитная карточка с золотым тиснением. Всё как обычно.

Только ставки выше.

Через неделю он будет в Нью-Йорке. Другая страна, другой мир. И где-то там, на складе у причала, лежит руда, за которой его послали.

Он поднял воротник пальто и спустился в метро.

Глава 4

Обследование

14 апреля 1940 года. Москва, Кремлёвская больница

Кошкин приехал позавчера утренним поездом. Не хотел, но приказ есть приказ. Направление с подписью Сталина, пометка «Контроль лично. Приоритет». Такие бумаги не игнорируют.

В больнице его ждали. Отдельная палата, врачи в белых халатах, медсёстры с блокнотами. Обхождение как с наркомом. Кошкин чувствовал себя неловко. Он конструктор, не начальник. Руки в мазуте привычнее, чем накрахмаленные простыни.

Обследование заняло полтора дня. Анализы, рентген, осмотры. Кровь из вены, моча в баночку, дышите — не дышите. Врачи хмурились, переглядывались, что-то записывали. Кошкин ждал, курил в коридоре, смотрел в окно на весеннюю Москву. Снег почти сошёл, на газонах пробивалась трава. Апрель.

Он думал о заводе. О машинах, которые сейчас собирают без него. О проблемах, которые копятся. Коробка передач — главная головная боль. Шестерни не выдерживают нагрузки, летят после пятисот километров. Морозов обещал доработать, но Морозов молодой, горячий. Ему нужен присмотр.

И ещё башня. Тесная, неудобная. Заряжающий бьётся локтями о стенки, командир не видит поле боя. Нужна новая башня, просторнее, с командирской башенкой. Чертежи готовы, но литейщики говорят — сложно, долго, дорого. Всегда так: конструктор хочет лучше, производство хочет проще.

Кошкин затянулся папиросой, закашлялся. Кашель не отпускал с марта, с того проклятого пробега.

Пробег. Он помнил каждый километр. Харьков — Москва, семьсот пятьдесят километров по зимним дорогам. Две машины, А-34 с бортовыми номерами один и два. Дьяченко за рычагами первой, Сорокин — второй. А Кошкин в кабине тягача сопровождения, как приказал Сталин. Не за бронёй, не у рычагов. С блокнотом, слушая мотор через обшивку.

Он не спорил. После январского разговора в Кремле понял — с этим не спорят. Но легче от этого не стало. Семьсот километров смотреть, как другой ведёт его машину.

Дороги были страшные. Снег, лёд, колеи по колено. Мосты, которые трещали под сорока тоннами. На третий день у второй машины полетела шестерня — та самая, третья передача. Меняли в поле, шесть часов, в минус пятнадцать. Кошкин не выдержал, вылез из кабины, лёг под танк рядом с механиками. Руки в масле, ветер в лицо, снег забивается под ватник. Шестерню поставили. Поехали дальше.

Кабина тягача — не тёплое место. Печка не работала со второго дня. Ветер задувал в щели, брезент хлопал. Ночевали в машинах, грелись кто чем. Кошкин спал урывками, по два-три часа, остальное время записывал: вибрация на четвёртой передаче, гул в коробке после двухсот километров, люфт в рычаге.

На Красную площадь въехали семнадцатого марта. Обе машины дошли, обе на ходу. Показали комиссии, показали Ворошилову. Танк приняли на вооружение. Т-34, лучший средний танк в мире.

А он начал кашлять. Не от ледяной воды, от которой его уберегли. От холода, недосыпа и собственного упрямства, от которых уберечь невозможно. Сначала думал — простуда, пройдёт. Лежать было некогда. Серия запускалась, заводу нужен был главный конструктор. Он пил чай с мёдом, глотал порошки и работал. По двадцать часов в сутки, без выходных.

Теперь врачи говорят — пневмония. Два месяца лечения. Как будто у него есть два месяца.

Сегодня утром пришёл главный врач. Пожилой, седой, с усталыми глазами за толстыми стёклами очков. Сел напротив, положил на стол папку с результатами. Руки у него были белые, чистые — руки человека, который никогда не держал гаечный ключ.

— Михаил Ильич, новости неважные.

Кошкин кивнул. Он догадывался. Кашель, который не проходил с марта. Слабость, которую списывал на усталость. Температура по вечерам, которую старался не замечать.

— Пневмония. Двусторонняя. Левое лёгкое поражено сильнее, но правое тоже затронуто. Вы давно болеете?

— С пробега. Март.

— Полтора месяца. — Врач покачал головой. — Почему не обратились раньше?

— Работа.

— Работа. — Врач помолчал. — Михаил Ильич, буду честен. Пришли бы в марте, справились бы за две-три недели. Сейчас ситуация серьёзнее. Минимум два месяца лечения. Потом санаторий.

— Два месяца? — Кошкин нахмурился. — Это невозможно. У меня производство. Серия только началась, машины сырые, каждый день проблемы.

— Понимаю. Но если не лечиться, через полгода вы не сможете работать вообще. Через год… — Врач не договорил.

Кошкин молчал. Смотрел на свои руки, большие, рабочие. Руки, которые держали чертежи, крутили гайки, стучали по броне. Руки, которые создали лучший танк в мире.

— Я подумаю, — сказал он наконец.

— Думайте. Но решение уже принято не вами.

Кошкин поднял глаза.

— Что?

— Результаты обследования отправлены в Кремль. По личному распоряжению товарища Сталина.

Сергей читал отчёт врачей, и с каждой строчкой настроение портилось.

«Двусторонняя пневмония… очаговые изменения в левом лёгком… признаки хронического бронхита… общее истощение организма…»

Он ожидал плохого. Но не настолько.

Запретил вести танк — заболел от холода в кабине. Отправил к врачам в январе — Кошкин сходил, получил бумажку и забыл. Приказал обследование в апреле — пневмония уже двусторонняя. Каждый его шаг опаздывал на полшага за упрямством этого человека.

Не смертельно, если лечить. Смертельно, если не лечить. И если не заставить.

Он снял трубку.

— Поскрёбышев. Кошкина ко мне. Из больницы, прямо сейчас.

Кошкин вошёл в кабинет настороженно. Он бывал здесь раньше, в январе, когда показывал чертежи новой коробки передач. Тогда разговор был о танках, о производстве, о сроках. Сейчас, судя по всему, разговор будет о другом.

— Садись, Михаил Ильич.

Кошкин сел. Худой, бледный, под глазами тени. Костюм висит, как на вешалке. За три месяца похудел килограммов на десять, не меньше.