Роман Смирнов – Немыслимое (страница 61)

— Нойман.

— Так точно, товарищ майор. Подпись.

Демьянов кивнул. Сложил эту фамилию в своей памяти на полку, к которой был подписан ярлычок «противник, плацдарм». Пять месяцев Демьянов имел напротив себя противника, и противник этот был для него безымянной массой; в течение этих пяти месяцев он называл его по-разному в зависимости от обстоятельств — «фрицы», «немцы», «эти», «противник», — и в этих обозначениях не было лица. Сегодня лицо появилось. Лицо называлось Нойманом. Нойман сосчитал свои дни до последнего, и сто сорок девять его дней ровно совпали с теми же сто сорока девятью днями, которые Демьянов простоял напротив него. Демьянов, если бы вёл такой же счёт, тоже сейчас написал бы на стене своего командного блиндажа: «Демьянов, 03.08.41 — … 142 дня». Цифры были бы примерно такие же. И где-то, может быть, в мае или в июне сорок второго, или в сорок третьем, или в сорок четвёртом, в какой-то другой траншее, в каком-то другом блиндаже, в каком-то другом полузабытом советском городе, Демьянов и Нойман могли бы встретиться снова, в новом счёте дней, и счёт этот, вероятно, был бы более болезненным, чем сто сорок девять, отстоянных через Днепр.

— Колосов.

— Слушаю.

— Перевод запиши. Запись Ноймана. Я хочу, чтобы это было в полковой документации.

— Понял.

Колосов записал. Закрыл книжку.

— Что ещё, товарищ майор?

— Иди, расставляй посты. И Колосов.

— Слушаю.

— Когда будешь в третьем блиндаже — фотографию, что на нарах, не убирай. Пусть стоит.

— Понял.

Колосов ушёл. Демьянов спустился с бруствера, прошёл по траншее — теперь по своей, потому что плацдарм с этого утра был его, советский, занятый сорок седьмым отдельным стрелковым батальоном, — и пошёл к той тропе, которая вела обратно через ничейную полосу к его прежним позициям. Ему нужно было вернуться в свой блиндаж, чтобы взять кое-какие вещи: тетрадь, свою стереотрубу, личные бумаги. Прежний блиндаж теперь, по всей видимости, должен был быть оставлен и стать вспомогательным или санитарным; новый штаб батальона он переносил сюда, на плацдарм, в немецкий командирский блиндаж, в тот самый, где на горбыле было выведено «Нойман, 149 Tage». Этого требовала логика обороны: командир должен сидеть на главной позиции, не на тыловой. И это требование сейчас приводило к тому, что Демьянов в течение ближайших суток будет жить в блиндаже Ноймана, спать на тех же нарах, на которых спал Нойман, греться той же буржуйкой, что и Нойман, и смотреть из тех же бойниц. А Нойман в этой точке пространства больше никогда не будет, потому что Нойман в эту минуту, по всей видимости, был где-то далеко на западе, в колонне, идущей к Орше, и думал о своих ста сорока девяти днях так же, как Демьянов думал о Ноймане в эту минуту.

Через четыре дня, двадцать седьмого декабря, сорок седьмой отдельный стрелковый батальон майора Демьянова войдёт в Смоленск с восточной стороны, по льду через Днепр, по тропинке, проложенной сапёрами между двух полыней. Смоленск к этому времени будет уже два дня свободен — немцы оставили его в ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое, организованно, без боя, взорвав за собой два моста и заминировав центральную площадь. Демьянов войдёт в город не в голове колонны, а в её середине; впереди пойдёт другая часть, четыреста двадцать первый стрелковый полк, которому распоряжением штаба фронта была отведена честь первого вступления; Демьянов с батальоном пойдёт за ним. На улицах будут стоять женщины в платках, старики с непокрытыми головами, дети, и они будут смотреть на колонну молча, как смотрели жители всех освобождаемых в эту неделю городов, и в их молчании будет та же смесь радости и недоверия, которая Демьянову в этот декабрь стала уже знакомой по разговорам с разведкой, и которой не нужно было ни вопросов, ни ответов. Демьянов выйдет к набережной Днепра, посмотрит через реку на тот её берег, на котором четверо суток назад занял плацдарм, и подумает, что Смоленск он, в каком-то существенном смысле, занял ещё двадцать третьего, в момент, когда поставил фотографию Марты с Гансом на нарах лицом к двери; всё последующее было исполнением этого первого жеста.

Но это будет через четыре дня. А пока — двадцать третье декабря, утро, плацдарм у Соловьёвой переправы, надпись на горбыле «Нойман, 149 Tage», и Демьянов идёт по тропе обратно, через ничейную полосу, через лёд Днепра, в свой бывший блиндаж, чтобы взять оттуда тетрадь и переместить её в новый.

Глава 30

Нойман

Приказ пришёл четырнадцатого декабря в девятнадцать часов сорок минут, в темноте, по полевому проводу, протянутому через торфяной болотистый лес и поверх замёрзшего ручейка к командному блиндажу боевой группы Нойман на западном краю плацдарма у Соловьёвой переправы. Принял его дежурный связист, ефрейтор Тимм, девятнадцати лет, тюрингец из-под Йены, бывший подмастерье часовщика, с тонкими чувствительными пальцами, какие у часовщиков получаются за годы работы со сжатыми пружинами, и с худым лицом, на котором за пять месяцев на плацдарме ввалились щёки, и от ввалившихся щёк он стал казаться старше своих лет. Тимм принял шифрограмму, расшифровал её на коленях у керосиновой лампы за пять минут, перечитал, перечитал ещё раз, и встал, чтобы отнести командиру.

Командир, генерал-майор Карл-Хайнц Нойман, командующий боевой группой Нойман на плацдарме у Соловьёвой переправы (в немецком штабном словаре «боевая группа» — это сводное соединение разнородных частей, поставленных под общее командование для решения конкретной задачи; задачей боевой группы Нойман была удержание плацдарма на восточном берегу Днепра, и эта задача ставилась перед ней с двадцать пятого июля, и до сегодняшнего вечера ни разу не подвергалась сомнению), сорока четырёх лет, родом из Гёттингена, до войны преподаватель военной истории в академии Генштаба, в действующей армии с тридцать девятого года, в сорок первом получивший боевую группу в свои сорок три года, что для немецкого генерала было сравнительно молодым возрастом, — Нойман сидел в ту минуту в своём командном блиндаже, в шинели поверх нижнего белья (он переоделся для отдыха), с тарелкой остывшего гороха перед собой и с книгой Шпенглера в руках. Книгу — «Закат Европы», второй том, — Нойман возил с собой по всем полевым штабам с тридцать девятого года, и в течение пяти месяцев на плацдарме перечитал её дважды, и читал теперь в третий раз, потому что Шпенглер был тем автором, в котором смыслы обнаруживаются при многократном перечитывании, и потому что в условиях плацдарма, где других книг не было, перечитывание было не выбором, а необходимостью.

Тимм постучал условным стуком (три раза, пауза, два), вошёл, протянул шифрограмму. Нойман отложил Шпенглера, посмотрел на лист.

— Расшифровано полностью?

— Полностью, господин генерал.

— Дайте.

Тимм подал. Нойман взял.

Текст шифрограммы был такой: «Командующему боевой группой Нойман. Лично. Эвакуировать плацдарм. Личный состав переправить на западный берег Днепра. Технику эвакуировать, при невозможности уничтожить. Срок — не позднее 20 декабря. Минировать позиции при отходе. После переправы — марш на Оршу, в распоряжение командира 167-й пехотной дивизии. Подпись: начальник Генерального штаба сухопутных сил, генерал-полковник Гальдер.»

Нойман прочитал. Потом прочитал ещё раз, не для того, чтобы проверить смысл, который при первом прочтении уже усвоился, а для того, чтобы убедиться, что нет где-то в углу страницы приписки «при особых обстоятельствах», или «после согласования с фюрером», или «временно до отмены», какие в немецких шифрограммах последних месяцев иногда возникали и которые превращали ясный приказ в условный. Не было приписки. Приказ был чистый, лаконичный, недвусмысленный, как и положено быть приказу за подписью Гальдера. И слово «фюрер» в нём не стояло — стояло «начальник Генерального штаба», и в этом отсутствии фюрера, привычном уже третий день, всё ещё было что-то, к чему Нойман не привык, как не привыкают к пустому месту на стене, где висел портрет.

«Эвакуировать.» Нойман прочитал это слово ещё раз, отдельно от остального текста, как читают диагноз, выписанный врачом, — не для того чтобы усвоить, а чтобы привыкнуть. Эвакуировать означало: тысяча сто семьдесят шесть человек, которые ещё оставались у него из тысячи семисот шестидесяти двух, начинавших в июле, будут живы. Не потому что победили. Потому что уходят.

«Марш на Оршу.» Двести километров на запад. Не на соседний рубеж, не в тыловой район — на Оршу, к Двине, к той основной линии обороны, о которой вчера пришла директива штаба группы армий. Двести километров зимнего марша, через Смоленщину, через разбитые дороги, через леса, в которых, по слухам, действовали партизаны. Двести километров — это десять дней пешего хода, если повезёт с погодой и с дорогами, и две недели, если не повезёт.

Нойман отложил Шпенглера на стол поверх «Заката», поверх обложки, изображавшей закат над городом, и закрыл книгу. Подумал, что это совпадение — Шпенглер с закатом и шифрограмма с эвакуацией — не имеет никакого мистического смысла, потому что мистических смыслов в реальности не бывает, и есть только последовательности событий, иногда совпадающих в случайных точках. Совпадение это просто было замечено им, и было замечено потому, что в эту минуту он искал чего-то, на чём остановить взгляд, и взгляд остановился на обложке.