Роман Смирнов – Немыслимое (страница 28)

Глава 17

Весы

Первого декабря Сталин сидел за столом и раскладывал сводки, как раскладывают пасьянс: карта к карте, факт к факту, и если сходится — значит, пора.

Сходилось.

Шапошников прислал утром балансовую таблицу. Сталин раскрыл, прочитал.

Действующая армия на первое декабря: семь миллионов двести тысяч штыков. Из них на западном направлении четыре миллиона восемьсот тысяч. Резерв Ставки — миллион четыреста. В формировании на Урале и в Поволжье — восемьсот тысяч. Дальневосточный фронт, Закавказский, Среднеазиатский — миллион двести.

Танков в строю: одиннадцать тысяч. Из них Т-34 — две тысячи восемьсот, КВ — девятьсот, остальное лёгкие, БТ и Т-26, годные пока для разведки и пехотного сопровождения. Челябинск даёт пять тридцатьчетвёрок в день, к весне обещает десять. Сталинградский тракторный — три. Горький собирает «Студебекеры» из ленд-лизовских комплектов, двадцать машин в неделю.

Орудий и миномётов: восемьдесят семь тысяч стволов. Из них на фронте — пятьдесят две тысячи. Снарядов на складах — семь боекомплектов, разведённых по фронтам неравномерно: на Волхове три, на Калининском четыре, на Юго-Западном восемь, потому что Кирпонос копил с октября.

Хорошие цифры. В той, другой истории, в декабре сорок первого, после Минска, Киева и Вязьмы, у него было меньше трёх миллионов на фронте, и танков — две тысячи, из них тридцатьчетвёрок четыреста. Здесь почти вдвое больше людей. В пять раз больше танков. В три раза больше орудий. Цена пяти лет работы. Цена несгоревших складов в Бресте, не попавших в плен дивизий под Минском, не лежащих в киевском котле армий Кирпоноса. Цена доктрины, которая в тридцать восьмом году была переписана с упором на эшелонированную оборону, с кадровой бригадой инженерных войск Карбышева, с радарами Бонч-Бруевича, с дотами на старой границе и заминированными мостами на новой.

И теперь этим всем нужно было правильно распорядиться. Не размазать по фронту, как в той истории, когда в декабре сорок первого прежний Сталин приказал наступать одновременно на девяти фронтах, и наступление размазалось по тысяче километров, и нигде не прорвало. Бить кулаком. Собрать ударные группировки на узких участках, оставив на остальном фронте обычные оборонительные плотности. Концентрация — не растопыренные пальцы.

Сталин отложил таблицу. Перешёл к фронтовым сводкам.

Ленинград. Ледовая дорога работает со вчерашнего дня: двадцать грузовиков за ночь, тридцать тонн. Плюс коридор — ещё тридцать. Итого шестьдесят тонн в сутки. Норма с первого декабря поднята: заводы и так на полном пайке, остальным прибавили. Город жив, заводы работают на полную, Кировский даёт КВ, Ижорский — броню. Канал снабжения открыт и будет расширяться: Модин докладывает, что к середине декабря, когда лёд наберёт полметра, пойдут трёхтонки, и тоннаж удвоится.

За строчками сводки — люди, которых Сталин не видел, но знал по именам в рапортах: Модин, который провёл первую подводу по льду и стоял на причале, считая грузовики. Лебедев, который каждую ночь слушал моторы и считал: один, два, три, четыре, пять. Сазонов, который жил на взгорке в бушлате, перешитом из чего-то белого, и держал коридор, как моряк держит вахту, не отпуская. Зубков, чья баржа больше не ходила, потому что Ладога замёрзла, но чей мотор, починенный Пряхиным, стоял в затоне и ждал весны. Каждый — звено. Каждый — на месте.

Москва. «Тайфун» остановлен на линии Калинин — Клин — Волоколамск. Гот доложил Боку, что наступательные возможности исчерпаны. Сталин знал содержание доклада через разведку. Слово «исчерпаны» было немецким словом, точным, как инструмент, и означало: больше не можем. Сибирские дивизии на позициях, Карбышевская линия держит. Громов, полковник из Читы, стоит на Волоколамском в валенках, и его люди не мёрзнут, и это разница, которую нельзя измерить в тоннах и калибрах, но которая решает. Мороз делает то, что не сделала распутица: убивает немецкую технику и людей. Сто двадцать обмороженных в день — арифметика, которая через месяц сожрёт дивизию без единого выстрела.

Смоленск. Тишина. Нойман стоит на плацдарме, не двигается, пятый месяц, на клочке земли пятьсот на четыреста метров, и этот клочок стал для Ноймана тем же, чем коридор для Лебедева: местом, откуда нельзя уйти и где нельзя остаться. 167-я дивизия из Франции заняла позиции и мёрзнет вместе с остальными. Флёров получил боекомплект. Тимошенко докладывает: готов. Демьянов, чей батальон съел американскую тушёнку и впервые за месяц почувствовал вкус мяса, стоит на позициях и ждёт, не зная чего, но чувствуя.

Юг. Кирпонос за Псёлом, четыре общевойсковые армии плюс конно-механизированная группа Белова в резерве, окопался. Полмиллиона штыков, и каждый штык — солдат, который в той истории лёг бы в землю под Киевом в сентябре. Клейст перед ним, но не атакует: зима, снабжение, те же проблемы. Фронт стабилен. Четыре армии, которые в другой истории лежали бы в земле под Киевом, шестьсот тысяч теней, здесь стояли в траншеях, живые, злые, ждущие пополнения.

Конвой PQ-2 пришёл в Архангельск двадцать седьмого ноября. Десять кораблей из одиннадцати: один отстал из-за поломки машины, дошёл на сутки позже. Потерь нет. Алюминий, бензин, порох, грузовики. Грибов в Архангельске разгрузил за двое суток. Починил третий кран, тот самый, и теперь три журавля вместо двух поднимали ящики с палубы на платформу, и Вера Павловна в очках с проволочной дужкой вела журнал ровным почерком. Первые «Студебекеры», собранные на заводе в Горьком из комплектов, привезённых PQ-1, вышли с конвейера позавчера. Двадцать две машины. К Новому году будет сто.

Сталин отложил сводки. Встал. Руки чуть дрожали. Он заметил это не сразу. Не от холода, не от усталости. От того, что сходилось, и он знал, что сходится, и знал, что должен сказать одно слово, и это слово запустит механизм, который нельзя будет остановить.

Подошёл к карте.

Карта изменилась за два месяца. В октябре на ней было много синего: синие стрелки, направленные на Москву, на Ленинград, на Смоленск. Сейчас стрелки упёрлись и остановились, и синий цвет стоял, а красный рос. Красные кружки: дивизии, бригады, полки, которых в октябре не было, а теперь есть. Сибирские дивизии на Волоколамском. Свежие дивизии Мерецкова на Волхове. Танковые бригады из Челябинска, Т-34, которые сходили с конвейера каждый день, и каждый день конвейер ускорялся, и к декабрю завод давал пять машин в день, а к весне обещал удвоить.

Машина, которую он строил пять лет, набирала обороты. Медленно, со скрипом, с перебоями, но набирала. Заводы, эвакуированные на Урал, выходили на мощность. Пороховые заводы, стоявшие с сентября, заработали, и первые партии снарядов пошли на фронт. Алюминий из Канады превращался в самолёты. Бензин из Америки заливался в баки Яков. Тушёнка из Чикаго кормила батальоны под Смоленском.

Цепочка работала. Грибов перекладывает ящики, Каганович гонит эшелоны, Мерецков укладывает гать, Лебедев стоит на коридоре, Зубков чинит мотор. Сотни людей, тысячи, миллионы, и каждый — звено, и цепочка тянется от канадского рудника до траншеи на Волхове, от чикагского мясокомбината до котла Кузьмича под Смоленском, от Кремля до Осиновца.

И сейчас он должен был дёрнуть за эту цепочку. Дёрнуть — и она или потянет, или порвётся.

Шапошников позвонил в десять.

Голос был хуже, чем в октябре. Хуже, чем в ноябре. Одышка слышна по телефону: не лёгкая, привычная, а тяжёлая, с хрипом, с паузами на вдохе. Шапошников говорил так, как говорят люди, которым каждое слово стоит усилия, и они экономят слова, потому что воздуха не хватает.

— Товарищ Сталин. Мерецков докладывает: готов. Дивизии на позициях. Танковая бригада в капонирах, замаскирована. Артиллерия пристреляна. Гать на просеке уложена. Проходы в минных полях подготовлены. Просит подтверждения даты.

— Василевский в курсе?

Пауза. Длиннее, чем должна быть. Шапошников понял вопрос: не о Василевском, а о себе. О том, что будет, если он не дотянет.

— В курсе. Работает параллельно. Знает всё, что знаю я.

Это означало: если Шапошников упадёт, Василевский подхватит. А упасть он мог. Сталин слышал это в каждом вдохе, слышал, как слышат трещину во льду. Шапошникова нельзя заменить, но можно подстраховать. Подстрахован. И от этого слова, «подстрахован», становилось не легче, а тяжелее, потому что подстраховка означала, что риск реален.

— Борис Михайлович. Сводка по готовности. Коротко.

— Мерецков: пять стрелковых дивизий, танковая бригада — шестьдесят Т-34, три артполка. Последний эшелон с танками пришёл вчера, Челябинск дал сверх плана. Боеприпасов — на три дня интенсивной стрельбы. Выбил у Кагановича дополнительный эшелон со снарядами. Мерецков говорит — хватит.

— Хватит?

— Он так считает. И я ему верю, потому что он считает осторожнее меня.

Осторожнее. Мерецков — часовщик, не молот. Если часовщик говорит «хватит», значит, пересчитал трижды. И всё равно — два дня. Два дня снарядов на операцию, которая должна прорвать оборону, пройти пятнадцать километров и взять станцию. Если на третий день операция не закончена, батареи замолчат, и пехота пойдёт без огня, и потери вырастут вчетверо, и Мга останется немецкой, и всё, что он строил (гать, просека, тетрадь с двадцатью тремя страницами), окажется рисунком, а не планом.