Роман Смирнов – Немыслимое (страница 29)

Если.

— Конев?

— Калининский фронт. Двенадцать армий на рубеже Калинин — Старица, из них четыре в первом эшелоне, восемь в развитии. Сибирские дивизии в первом эшелоне, танковые корпуса из Челябинска и Горького на месте, замаскированы. Громов готов, его дивизия обстреляна, первый бой выдержала. Конев просит дату.

— Рокоссовский?

— Западный фронт, Волоколамское направление. Восемь армий. Карбышевская линия — опора, от неё наступает. Ждёт координации с Коневым. Предлагает одновременный удар.

— Согласен. Конев и Рокоссовский — одновременно. Девятнадцатого. Через четыре дня после Мерецкова. Когда немцы начнут снимать дивизии и слать к Мге.

— Тимошенко?

— Смоленское направление. Семь армий, два танковых корпуса. Готов к активным действиям. Флёров — три боекомплекта. Демьянов на позициях, знает местность пять месяцев. Партизаны в Белоруссии предупреждены — четыре отряда ударят по тылам одновременно с началом.

— Двадцать третьего. Через четыре дня после Москвы. Когда немцы начнут перебрасывать резервы от Смоленска к Москве и оголят центр.

— Кирпонос?

Шапошников помолчал. Вдохнул, с хрипом, тяжело.

— Юго-Западный фронт. Четыре общевойсковые армии плюс конно-механизированная группа Белова, на Псёле, пополнены, отдохнули три месяца. Полмиллиона штыков. Клейст перед ними растянут на триста километров, резервов нет. Кирпонос рвётся. Просит дату с октября.

— Двадцать седьмого. Через четыре дня после Смоленска. Когда Клейст останется без подкреплений, потому что все ушли на север — к Мге, к Москве, к Смоленску. Полмиллиона по пустому фронту — Полтава, выход к Днепру.

Четыре удара. Четыре даты. Пятнадцатое, девятнадцатое, двадцать третье, двадцать седьмое. Каждый следующий — когда немцы бросятся затыкать предыдущий и оголят следующий участок. Не кулак — четыре кулака, один за другим, по одному месту.

— Кирпоносу: Днепр не форсировать. Дальше — весной.

— Понял.

— Жуков?

— Ленинград. Держит. Канонерки вмёрзли, но артиллерия фронта работает. Коридор стабилен. После Мги — расширение коридора, удар на Шлиссельбург. Жуков справится.

— Согласен. Жуков — вспомогательный, после Мерецкова. Когда железная дорога заработает и Ленинград задышит.

Не всё сразу. Но и не по одному. В той, другой истории, прежний Сталин в декабре сорок первого приказал наступать везде. Девять фронтов одновременно, от Ленинграда до Крыма. Каждый получил задачу, ни один не получил достаточно сил. Наступление размазалось по тысяче километров: где-то продвинулись на тридцать, где-то на пятьдесят, нигде не прорвались. Четыреста тысяч потерь за январь-февраль, больше, чем немцы потеряли в обороне. Жуков тогда протестовал: бить кулаком, а не растопыренными пальцами. Сталин не послушал. Волков читал об этом в учебнике, в казарме, под дождём, и подчеркнул карандашом: «распыление сил — главная ошибка зимы 41/42».

Здесь не повторит. В сентябре он планировал два удара — Мга и Смоленск, записал в блокнот и убрал в ящик. С тех пор пришли пятнадцать дивизий вместо шести, танковые корпуса из Челябинска, снаряды из ленд-лизовского пороха, и Кирпонос за Псёлом, полмиллиона человек, которых в той истории не существовало. Два удара стали четырьмя: силы позволяли, и каждый удар был обеспечен, и каждый бил по ослабленному. Мга — деблокада Ленинграда, мировая новость. Москва — разгром «Тайфуна», миф о непобедимости разрушен. Смоленск — возврат символа, Днепр наш. Украина — шестьсот тысяч человек, которые должны были погибнуть в котле, берут реванш.

И сил хватит. Хватит, потому что Киевского котла не было, и Вяземского котла не было, и Минского не было, и Брестские склады не сгорели, и заводы работают пять лет, и Т-34 сходят с конвейера по пять в день, и алюминий из Канады уже стал обшивкой истребителей, и порох из Англии уже стал снарядами, и тушёнка из Чикаго уже стала силой в мышцах людей, которые пойдут в атаку.

— Понял. Передам Мерецкову.

— Нет. Я передам сам.

Он набрал номер. Прямая связь, через коммутатор Генштаба, два переключения. Малая Вишера ответила через минуту.

— Слушаю, товарищ Сталин. — Голос Мерецкова: ровный, тихий, тот самый, которым говорят люди, привыкшие к тому, что их слушают, и потому не повышающие голоса.

— Борис Михайлович говорит, что вы готовы.

— Готов.

— Пятнадцатого.

Одно слово. Пять слогов. Дата, которая через две недели станет первым днём первого из четырёх ударов, которые изменят эту войну. Не контратака, не контрудар — наступление, спланированное, подготовленное, первое в цепочке, за которым последуют Москва, Смоленск, Украина.

Мерецков помолчал. Секунду, не больше.

— Понял. Пятнадцатого.

— Кирилл Афанасьевич. — Сталин назвал его по имени-отчеству, и это было не фамильярностью, а тем, чем бывает имя-отчество между людьми, которые знают друг друга достаточно, чтобы не прятаться за звания. — Вы ходили по этой земле ногами. Вы знаете каждую тропинку, каждый дзот, каждую мину. Я доверяю вашему расчёту. Если что-то пойдёт не так — докладывайте сразу, без промежуточных инстанций. Мне. Лично.

— Понял, товарищ Сталин.

— И берегите людей. Снарядов дам, сколько смогу. Людей заменить нечем.

— Понял.

Положил трубку.

Тишина. Кабинет, лампа, карта на стене. Сводки на столе: Ленинград, Москва, Смоленск, Юг, конвои, заводы, эшелоны. Десятки листков, и каждый — нитка, и нитки сходились здесь, на этом столе, в руках, которые только что дрожали и теперь не дрожали. Слово сказано. Механизм запущен. Через две недели шестьдесят танков выйдут из леса, и пехота пойдёт по проходам в минных полях, и снаряды полетят, и люди побегут, и одни упадут и не встанут, а другие побегут дальше. И за первым ударом — второй, третий, четвёртый, каждый по ослабленному, каждый, когда враг бросился затыкать предыдущий. И это будет не оборона, не стояние, не ожидание — это будет движение. Вперёд.

Пять лет. С мая тридцать шестого, когда сержант Волков проснулся в чужом теле и не поверил, и потом поверил, и начал. Реформы, заводы, доты, радары, тактика, дипломатия. Пять лет работы, и каждый день — канат, по которому шёл над пропастью, и каждый шаг мог быть последним, и каждое решение могло оказаться ошибкой.

Ошибки были. Мелкие, неважные: фамилия, калибр, дата. Крупных нет. Не потому что он был гением. Потому что учебник, прочитанный когда-то в казарме, содержал ответы, и ответы были правильные, потому что их написал кто-то, кто знал. Историк, который разобрал ошибки сорок первого и записал, как нужно было сделать. И Волков сделал.

Не всё. Война шла хуже, чем хотелось, и люди гибли, и города горели, и враг стоял в ста пятидесяти километрах от Москвы. Но враг стоял, а не шёл. Стоял и мёрз, и терял людей от холода, и не мог прорваться, и не понимал, почему. Потому что доты, которых не должно было быть, стояли. Потому что радары, о которых он не знал, видели его самолёты за сто километров. Потому что дивизии из Сибири, которых он не ждал, стояли в траншеях в полушубках и валенках. Потому что кто-то в Кремле, пять лет назад, открыл учебник и начал читать.

Сталин встал. Подошёл к окну. Москва за стеклом — зимняя, белая, с дымами из труб. Город жил. Не знал, что через две недели начнётся, и не должен был знать.

Знал он. И Мерецков. И Шапошников, пока дышит. И Тимошенко. И ещё несколько человек, которые через две недели поведут людей в атаку, и одни из этих людей вернутся, а другие нет, и те, кто не вернутся, не узнают, чем кончилось.

Где-то в Ленинграде, в пекарне, женщина в ватнике резала хлеб и взвешивала куски — тяжелее, чем вчера, и не знала, что эти лишние граммы разницы начались с шофёра из Тихвина, который четыре часа ехал по льду в темноте и не тормозил. Где-то в Саратове Маша Демьянова точила снаряды и ждала письма. Где-то в Вологде девочка, о которой он думал в сентябре, сидела за партой и решала задачу по арифметике, обычную задачу, с яблоками и поездами, не с убитыми и эшелонами. Ради этой задачи (ради яблок, а не трупов) стоило сдать Киев. И стоило сказать «пятнадцатого».

Чем кончится, он знал. Не точно, не в деталях, потому что учебник описывал другую войну, другие операции, других командиров. Но направление знал: зимой сорок первого — сорок второго Россия перейдёт в наступление, и Германия отступит, и это будет первое отступление за всю войну, и оно изменит всё. Не закончит, до конца далеко, годы, но изменит. Потому что армия, которая отступает впервые, уже не та армия, которая не отступала никогда.

Он отвернулся от окна. Сел за стол. Придвинул чистый лист. Нужно было писать директиву по координации четырёх ударов (Мга, Москва, Смоленск, Украина) с графиками, маршрутами, расчётами. Сухую работу, которая превращает слово в приказ, а приказ в движение.

Глава 18

Вольфшанце

Гальдер проснулся в пять, как просыпался каждый день последние двадцать лет, и первое, что сделал, — надел очки. Без очков мир был мутным пятном, а Гальдер не терпел мутности ни в чём: ни в зрении, ни в цифрах, ни в докладах.

Второе — открыл папку. Папка лежала на тумбочке, рядом с часами, и он клал её туда каждый вечер, потому что утренние цифры определяют утренний тон, а утренний тон определяет решения, а решения определяют всё.

Восточный фронт, сводка за 9 декабря 1941 года.