Роман Смирнов – Немыслимое (страница 30)

Группа армий «Север». 18-я армия: осада Ленинграда продолжается, кольцо не замкнуто, противник удерживает коридор 4–5 километров у Шлиссельбурга. Снабжение города — автотранспортом через коридор и по ледовой переправе через Ладогу. На Волховском направлении разведка фиксирует: сосредоточение свежих частей до пяти стрелковых дивизий, танковая бригада, три артполка. Инженерные работы: просека, укладка настилов, маскировка.

Гальдер подчеркнул «просека, укладка настилов» красным карандашом. Настилы в лесу — это дорога для танков. Танковая бригада и дорога для танков — это наступление. Не «возможное» — готовящееся.

Группа армий «Центр». «Тайфун» остановлен на рубеже Калинин — Клин — Волоколамск. По донесениям командующих танковыми группами — Гота, Гёпнера, Гудериана — некомплект бронетехники достиг критического уровня, ремрота не справляется, антифриза нет. Потери от обморожений по группе армий: до тысячи человек в сутки. Зимнее обмундирование — 30%. Разведка: на Волоколамском и Калининском направлениях до шести-восьми свежих дивизий, предположительно сибирских. Танки Т-34 в лесных капонирах. Артиллерия на закрытых позициях, пристреляна по ориентирам. Смоленское направление: без существенных изменений, но усиление артиллерии и появление реактивных установок залпового огня.

Группа армий «Юг». 1-я танковая группа Клейста: растянута на 300 километров, некомплект 35–40%. Противник — четыре армии за Псёлом. Разведка: свежие танковые бригады, кавалерийские корпуса, непрерывное пополнение. Настроение пленных: «Ждём приказа».

Гальдер закрыл папку. Снял очки. Протёр. Надел.

Три группы армий. Три направления. И на каждом — одно и то же: свежие дивизии, танки, артиллерия. Русские наращивали силы с методичностью, которой в октябре не было. В октябре они затыкали дыры — ополченцами, курсантами, сводными отрядами. Сейчас — кадровые дивизии, полнокровные, с тяжёлым вооружением. Откуда? Сибирь, Дальний Восток, Забайкалье. Разведка фиксировала номера частей, и номера говорили: с другого конца страны. Девять тысяч километров по Транссибирской магистрали, и магистраль работала, и дивизии прибывали, и конца им не было видно.

«Ждём приказа.»

Приказ придёт. Гальдер не знал когда: через неделю, через две, через три. Но знал, что придёт, потому что армии не сосредоточиваются для обороны. Армии сосредоточиваются для удара.

Завтрак в офицерской столовой Вольфшанце — кофе (эрзац), хлеб, масло, колбаса. Рядом — Браухич, молчаливый, с лицом, постаревшим на десять лет за месяц. Браухич знал, что его снимут. За столом — тишина, из тех, в которых слышно, как ложка стучит о блюдце.

— Читали сводку? — спросил Гальдер.

Браухич кивнул.

— «Просека, укладка настилов», — процитировал Гальдер.

Браухич намазал хлеб маслом. Не ответил. Его молчание было красноречивее слов: он тоже видел, он тоже понимал, и говорить об этом — значило произнести вслух то, что все знали и никто не хотел знать.

В десять — совещание у фюрера. Но сегодня формат был другим. Гитлер начал не с карты.

— Господа. Седьмого декабря Япония нанесла удар по Пёрл-Харбору. Американский Тихоокеанский флот уничтожен. Я принял решение: Германия объявляет войну Соединённым Штатам. Завтра. Риббентроп подготовит ноту.

Риббентроп, у стены, кивнул. Кейтель — тоже.

Тишина — три секунды. Гальдер раскрыл папку.

— Мой фюрер. Разрешите доложить обстановку на Восточном фронте.

Гитлер посмотрел с удивлением. Обычно Гальдер докладывал после решения, не до.

— Коротко.

— Коротко. — Гальдер положил первый лист. — «Тайфун» остановлен. Москва в ста пятидесяти километрах. Танковые группы перешли к обороне на всём фронте Группы «Центр». Бронетехника — критический некомплект. Личный состав — тысяча обмороженных в сутки.

— Временно.

— Ленинград не блокирован. На Волхове — сосредоточение: пять дивизий, танки, настилы в лесу. Разведка оценивает как подготовку наступления.

— Наступления?

— На Мгу. Цель — железная дорога.

— Юг. Клейст растянут на триста километров. Четыре русских армии за Псёлом. Те самые, которые мы ожидали уничтожить в Киевском котле. Они целы. Пленный: «Ждём приказа.»

Гальдер перевернул страницу.

— Промышленный потенциал Соединённых Штатов. Сталь: семьдесят пять миллионов тонн. Германия — тридцать два. Алюминий: семьсот тысяч тонн. Германия — двести тридцать. Нефть: сто восемьдесят миллионов тонн. Германия — восемь, включая Румынию. Авиапромышленность при мобилизации — до пятидесяти тысяч самолётов в год.

Лист лёг на стол рядом с картой. Два столбца цифр. Между ними — пропасть.

— Мой фюрер. Объявление войны Соединённым Штатам даст Рузвельту то, чего он не может получить от Конгресса: мандат на войну с Германией. Американская промышленность переключится на производство вооружений для Европы. Через год мы столкнёмся с противником, чей потенциал вдвое превышает наш, — при том что наши ресурсы уже сейчас расходуются на Восточном фронте полностью.

Браухич заговорил — впервые:

— Тройственный пакт — оборонительный. Япония напала первой. Мы не обязаны.

Риббентроп:

— Это вопрос чести союзнических…

— Это вопрос арифметики, — перебил Гальдер. Он никогда не перебивал Риббентропа. — Семьдесят пять миллионов тонн стали, господин рейхсминистр. Честь стали не производит.

Кейтель — тот, которого за глаза называли «лакейтель», — посмотрел на карту, на папку, на Гальдера.

— Мой фюрер. Возможно, стоит отложить решение. До прояснения обстановки.

Гитлер молчал. Минуту, может, полторы. Смотрел на карту. На синие стрелки, упёршиеся в красные линии. На пустое пространство между Калинином и Москвой, где появились дивизии, которых не должно было быть. На Псёл, за которым стояли четыре армии, которых не должно было существовать.

— Хорошо, — сказал он. Тихо. Без монолога. — Отложим.

«Отложим» — слово, которое позволяло не потерять лицо. Но Гальдер знал: Гитлер вернётся. Не «отложит» — «отложит до послезавтра». Потому что Риббентроп уже говорил с японским послом, и нота подготовлена, и типография рейхсканцелярии набрала текст, и Гитлер не из тех, кто меняет решения. Он откладывает и возвращается.

Совещание закончилось в полдень. Офицеры расходились по коридору, длинному, бетонному, с лампами дневного света, которые гудели и отбрасывали на лица мертвенный оттенок. Браухич шёл рядом с Гальдером.

— Вы рисковали.

— Я считал.

— Он вернётся к этому. Через день-два.

— Знаю.

Браухич остановился. Посмотрел на Гальдера — долго, поверх воротника шинели, и в его глазах было то, чего Гальдер не видел пять месяцев: не усталость и не страх, а вопрос. Вопрос, который нельзя задать вслух в коридоре Вольфшанце, но который висел между ними, как дым от папиросы.

— Франц, — сказал Браухич. Имя, не звание. Впервые за год. — Арифметики недостаточно.

И ушёл. Шаги — медленные, тяжёлые, шаги человека, который сказал всё, что мог, и больше не скажет.

Гальдер стоял в коридоре. Арифметики недостаточно. Браухич прав. Цифры задержали решение на день, может, на два. Но Гитлер вернётся, потому что Гитлер не считает — Гитлер чувствует, и чувства не подчиняются столбцам, и воля не подчиняется логике, и через два дня нота будет отправлена, и семьдесят пять миллионов тонн американской стали начнут превращаться в танки, самолёты, корабли, и все эти танки, самолёты и корабли поедут через Атлантику, и Германия будет воевать на два фронта плюс Америка, и это — конец.

Арифметики недостаточно. Нужно другое.

Гальдер вернулся в кабинет. Сел за стол. Открыл дневник. Записал: «10 декабря 1941. Совещание у фюрера. Вопрос об объявлении войны США отложен.» Поставил точку. Подумал. Добавил одно слово: «Временно.»

Закрыл дневник. Достал из ящика письмо от Бека, полученное неделю назад, обычной почтой, в обычном конверте, без подписи. Текст, который непосвящённый принял бы за обсуждение охотничьего сезона: «Дорогой Франц, осенняя охота не удалась, как вы знаете. Зимний сезон обещает быть суровым. Может быть, стоит поменять егеря, пока лес не сгорел?»

Поменять егеря. Бек писал об этом с тридцать восьмого. Три года — письма, намёки, встречи на квартирах. Три года — и ничего. Потому что Гитлер побеждал: Польша, Франция, Балканы. Трудно менять егеря, когда лес полон дичи. Но лес горит. Дичь кончилась. Танковые группы стоят. Тысяча обмороженных в день. Четыре армии, которых не должно быть.

Гальдер убрал письмо. Не ответил пока. Но и не выбросил.

Мюллер появился в коридоре в половине шестого вечера, невысокий, в штатском пальто поверх костюма, с портфелем, который он никогда не выпускал из рук, потому что в портфеле — не бумаги, а привычка, а привычка — та же форма, только без погон.

Начальник гестапо не имел причин находиться в Вольфшанце 10 декабря. Его вызвали: доклад по «Красной капелле», советская агентурная сеть в Западной Европе, перехваченные радиограммы. Доклад занял двадцать минут, Гейдрих слушал по телефону из Праги, Гиммлер — из Житомира, где инспектировал полицию тыла. Рутина. Повод приехать — рутина.

То, зачем он приехал на самом деле, — не рутина.

Мюллер шёл по коридору и видел лица. Он всегда видел лица. Это было профессией. Больше двадцати лет в полиции — сначала баварской, потом имперской — научили его читать людей так, как Гальдер читал цифры: без эмоций, по признакам. Покрасневшие уши — волнение. Взгляд в сторону — ложь. Руки в карманах — неуверенность. Лица офицеров в коридоре Вольфшанце говорили одно: страх. Не перед русскими — перед решением, которое принял фюрер и которое все считали катастрофой и никто не мог отменить.