Роман Смирнов – Немыслимое (страница 27)

— Деталь? — спросил Гот, потому что цифры не имели запаха, а деталь — имела.

Начальник штаба замялся. Потом сказал:

— Рядовой Кляйн, 6-я танковая. Часовой, ночная смена. Утром нашли на посту — стоял. Стоял, герр генерал-полковник. Винтовка в руках. Мёртвый. Замёрз стоя.

Замёрз стоя. Гот представил: человек стоит на посту, и мороз забирает тепло — медленно, градус за градусом, и человек не чувствует, потому что холод сначала болит, а потом перестаёт, и «перестаёт» означает, что тело сдаётся. И человек стоит, и винтовка в руках, и глаза открыты, и он мёртв, и ветер шевелит полу шинели, и никто не знает, в котором часу он перестал быть живым.

Рядовой Кляйн. Гот не знал его. Никогда не узнает. Но Кляйн стоял — стоял до конца, на посту, с винтовкой, как положено, и это было единственное, что Гот мог о нём подумать: он стоял.

— Зимнее обмундирование?

— Поступило частично. На тридцать процентов состава. Шинели утеплённые, перчатки, подшлемники. Валенок нет. Зимних сапог нет. Антифриза для техники — нет.

Семьдесят процентов его солдат стояли на морозе в летнем — в тех самых шинелях, в которых пересекли границу в июне, когда было плюс двадцать пять. Через них мороз проходил, как нож через масло. Некоторые подкладывали газеты — засовывали на грудь, под китель, потому что газета — слой, а каждый слой — градус. В армии, которая четыре месяца назад считала себя лучшей в мире, солдаты утеплялись газетами.

— Танки?

— На ходу — девяносто четыре из ста сорока. Остальные — замёрзшие двигатели, лопнувшие радиаторы, заклиненные башенные погоны. Ремонтники работают, но масло не разогреть, и инструмент примерзает к рукам.

Девяносто четыре. В октябре, когда он брал Калинин, было сто сорок. Сорок шесть танков не подбиты — съедены морозом, грязью, отсутствием запчастей. Мороз оказался противником, у которого нет штаба, нет стратегии и нет слабых мест.

— Дороги?

— Промёрзли. Проходимы. Снабжение восстановлено — грузовики идут.

Единственная хорошая новость. Мороз, который убивал людей и технику, одновременно вернул дороги: грязь, которая две недели не давала двигаться, стала камнем. Грузовики снова шли, бензин поступал, снаряды доезжали до батарей. Парадокс, от которого хотелось смеяться, если бы смех не замерзал на губах: тот же мороз, который ломал двигатели, позволял довезти бензин для этих двигателей.

— Противник?

Начальник штаба развернул карту.

— На Волоколамском направлении — без изменений. Попытка прорыва четвёртого ноября — отбита. Потери: пять танков, до ста пехотинцев. Укреплённая линия не прорвана. По данным разведки, на линии появились свежие части — дивизия, предположительно из Сибири. Зимнее обмундирование, автоматическое оружие, хорошая подготовка.

Гот посмотрел на карту. Волоколамское направление — единственный оставшийся путь.

— Из Сибири. Разведка уверена?

— Пленный, взятый позавчера. Рядовой, 259-я стрелковая дивизия. Дислокация до переброски — Чита. Забайкальский военный округ.

Чита. Забайкалье. Шесть тысяч километров от Москвы. Дивизия, которая два года стояла против Квантунской армии и которую сняли с позиций и перебросили на запад. Это означало одно: русские не боятся японского удара. Не боятся, потому что знают. Или готовы рискнуть, потому что Москва важнее.

Сколько таких дивизий? Одна? Три? Десять? Транссибирская магистраль — двенадцать суток от Читы до Москвы. Конвейер, который может работать неделями. Каждые двенадцать суток — ещё одна дивизия, двенадцать тысяч человек в полушубках, в валенках, с автоматами. Готовых к зиме, для которых минус двадцать два — рабочая температура.

— Второй доклад, — сказал начальник штаба.

Гот кивнул.

— Повторная атака на Волоколамском, девятого ноября. Две танковые роты, батальон пехоты. Результат: прорыв первой линии на участке триста метров.

Триста метров. Гот ждал продолжения, потому что «триста метров» — это начало фразы, а конец всегда один.

— Контратака русских — силами до батальона. В белых маскхалатах, поверх полушубков. С автоматами. Удар с фланга, из леса, который мы считали непроходимым. Вышли на триста метров и открыли огонь. Наши не видели их до пятидесяти метров — белое на белом. Отброшены на исходные. Потери: семь танков, сто шестьдесят пехотинцев. У русских — минимальные.

Начальник штаба замолчал. Потом добавил, тише, так, что Гот понял: это из устного рапорта командира роты, не из сводки:

— Ротный сказал: «Они появились из снега. Не из леса — из снега. Поле было пустым, и вдруг в нём — люди, белые, с автоматами. Как призраки. Мы открыли огонь, но стрелять по белому на белом — это стрелять по ничему.»

Семь танков. За триста метров, которые утром взяли и к вечеру отдали. Семь — это почти десять процентов ходовых. Ещё три таких атаки — и танков не останется.

Но не танки жгли Гота. Жгли маскхалаты.

— Белые, — повторил он. — Самодельные?

— По виду — из простыней. Нашиты поверх полушубков. Но эффективные: на снегу не видны до пятидесяти метров.

Из простыней. Русские нашивали простыни на полушубки. Бабья работа, нитка с иголкой, полчаса — и этого было достаточно, чтобы батальон стал невидимым. А его солдаты, в серо-зелёном, на белом снегу — мишени. Видны за триста метров. Разница — простыня. Кусок ткани ценой в копейки, которой у него не было, потому что никто в интендантстве не подумал, что армии, наступающей на Москву, понадобятся простыни.

Из леса, который считали непроходимым. Гот запомнил и это. В Польше и Франции леса были проходимы — просёлки, тропы, дренажные канавы. Здешние леса — другие: болота, бурелом, торф. Непроходимо для техники, тяжело для пехоты. Но русские прошли. В полушубках, в валенках, по снегу — тихо, без шума, как проходят люди, для которых лес — дом.

Сибиряки. Для них лес — дом. Для них мороз — дом. Для них война в таких условиях — не выживание, а нормальная работа. Как для его танкистов нормальной работой были автобаны Франции и шоссе Польши. Каждая армия сильна на своей земле. Его армия была сильна на чужой — и теперь чужая земля мстила.

Гот сел за стол. Перед ним лежала карта. Синие стрелки, направленные на юго-восток, к Москве, упёрлись в красную линию и остановились. Калинин взят — три недели назад. Москва — в ста пятидесяти километрах. Между ним и Москвой — дзоты, рвы, сибирские дивизии и минус двадцать два.

В октябре было ощущение движения. Танки шли, пехота шла, города сдавались — не легко, не без боя, но сдавались. Был темп, ритм, инерция наступления, которая несла вперёд, как течение несёт лодку. Теперь инерция кончилась. Лодка упёрлась в камень, и гребцы выбивались из сил, и течение давило в обратную сторону.

Он подумал о мостах. Три моста через Волгу — в Ржеве, в Старице, в Калинине. Ни один не взорван. Русские оставили их целыми. Тогда, в октябре, это казалось ошибкой или нехваткой взрывчатки. Сейчас Гот подумал другое.

Русские не взорвали мосты, потому что собираются по ним пройти. Обратно. На запад.

Мысль была простой и холодной, как воздух за окном. Мосты оставляют тот, кто планирует вернуться. Дзоты строят тот, кто планирует стоять. Дивизии перебрасывают через континент тот, кто планирует наступать. Каждый факт по отдельности — ничего. Вместе — картина, которую Гот видел и которую не хотел видеть, потому что картина означала, что «Тайфун» не просто остановлен, а закончен, и следующее движение на этом фронте будет не его.

Он продиктовал донесение Боку. Диктовал медленно, подбирая слова.

'Наступательные возможности 3-й танковой группы существенно снижены вследствие: потерь в бронетехнике (94 танка на ходу из 140), потерь личного состава от обморожений (до 120 человек в сутки), отсутствия зимнего обмундирования (обеспеченность — 30%), отказов техники при низких температурах. Противник усилен свежими соединениями из глубокого тыла, в зимнем обмундировании, обучен действиям в зимних условиях.

Прорыв укреплённой линии в текущих условиях оцениваю как возможный только при значительном усилении. Рекомендую: переход к обороне на достигнутых рубежах.'

Переход к обороне. За полтора года войны он не произносил этих слов ни разу. Ни в Польше, ни во Франции, ни в первые недели здесь. Теперь произнёс.

Адъютант унёс текст на шифровку. Гот остался в кабинете, один. За окном двор, снег, солдаты у костра. Лица серые, с красными пятнами обморожений. Шинели — июньские. Под шинелями газеты. Над костром пар от мокрых портянок, которые сушили на палках и которые через час снова будут мокрыми.

А за лесом, за укреплённой линией, за дзотами и рвами, стояли люди в полушубках. Люди, для которых этот мороз — не ад, а дом. Люди, которые ждали.

Когда? Гот не знал. Но чувствовал: скоро. Дивизии из Сибири не перебрасывают для обороны. Для обороны хватит ополченцев и дзотов. Сибиряков перебрасывают для другого. И мосты, оставленные целыми, ждали вместе с ними.

Мороз стоял ровный, белый, безветренный. Дым от костра поднимался вертикально, как столб, и растворялся в небе, которое было таким же белым, как снег, и граница между ними стёрлась, и мир стал бесцветным — белое сверху, белое снизу, и серо-зелёные люди между ними, мёрзнущие, уставшие, не понимающие, зачем они здесь, в ста пятидесяти километрах от города, который они не возьмут.