Роман Смирнов – Немыслимое (страница 26)

Третий палец.

— Третья. Синявинские высоты. Они остаются у немцев. Мы не берём их лобовым ударом — потери будут неприемлемые. Мы обходим: танки по просеке — севернее высот, пехота через стык — южнее. Высоты оказываются в мешке, и гарнизон либо уйдёт, либо останется без снабжения. Но пока мы обходим, с высот будут стрелять. По танкам, по пехоте, по тылам. Артиллерия на высотах — подавить не успеем, снарядов не хватит. Значит, терпеть. Потери от высот — цена обхода.

Он замолчал. Положил указку на стол. Посмотрел на каждого из двенадцати, по очереди, и каждый выдержал взгляд — не из бравады, а из понимания.

— Вопросы.

Командир артполка:

— Тридцать минут артподготовки — это семьсот снарядов 76-миллиметровых и триста 122-миллиметровых. По вашим целям — сто четырнадцать точек. Шесть-семь снарядов на точку. Для подавления дзота нужно двенадцать-пятнадцать. Мы не подавим все.

— Знаю. Подавите ключевые — те, что простреливают просеку и стык. Остальные — задача пехоты, гранатами и автоматами, после прорыва первой линии.

Командир танковой бригады:

— Если на выходе из просеки — противотанковые орудия?

— Разведка не обнаружила. Немцы считают просеку непроходимой и не ставят ПТО против болота. Но если обнаружатся — первые два танка принимают огонь на себя, остальные развёртываются и бьют с ходу. КВ первыми — лобовая броня выдержит.

— КВ четыре штуки. Два — на выходе из просеки. Два — в резерве?

— Два на выходе, два за ними, в пятидесяти метрах.

Вопросы длились час. Мерецков отвечал на каждый, и каждый ответ содержал расстояние, которое он измерил, или грунт, который он потрогал, или ориентир, который он видел. Не «предположительно» — «я был там, я видел». Командиры слушали, и Мерецков видел, как недоверие сменяется чем-то другим, не верой — вера слепа, а знанием: этот человек подготовился. Он не угадывает. Он проверил.

Совещание закончилось в шесть вечера. Командиры разъехались. Школа опустела. Стельмах, начальник штаба, остался и свернул карту.

— Товарищ генерал. Два дня — мало. Если немцы перебросят резервы с Синявинских высот…

— Не перебросят. Высоты — их главная позиция, они их не оголят. А резервов из тыла — откуда? Линдеман на голодном пайке, распутица съела его снабжение так же, как нашему. Он будет затыкать дыры тем, что есть, а того, что есть, не хватит на два прорыва одновременно.

Стельмах кивнул. Потом спросил:

— Вы уверены в просеке?

Мерецков посмотрел на него. Вопрос был не про просеку. Вопрос был про то, можно ли ставить тридцать танков и исход операции на одну дорожку через болото, которую проверил один человек с тетрадкой.

— Я уверен в глине, — сказал Мерецков. — Глина — под торфом, на глубине тридцать сантиметров. Промерзает при минус десяти за трое суток. Мороз стоит неделю. Глина промёрзла. Гать лежит. Танк пройдёт. Я проверил не тетрадкой, Стельмах. Ногами.

Стельмах ушёл. Мерецков остался один. Сел на парту — настоящую, школьную, маленькую, и колени упёрлись в крышку, и он подумал, что дети, сидевшие за этой партой, были ростом ему по пояс, и их проблемы были — арифметика, чтение, физкультура — а его проблема весит шестьдесят танков и шестьдесят тысяч жизней.

Два дня. Тридцать минут артподготовки. Просека. Стык. Мга.

Он встал, подошёл к окну. За окном — темнота, мокрый снег, далёкий гул мотора на дороге. Где-то на просеке, в четырёх километрах к западу, сапёры ночью укладывали последние брёвна гати. Ручными пилами, без моторов, без фонарей. Каждое бревно — шаг к Мге. Каждое — на слух, на ощупь, в темноте.

Через четыре дня он доложит Шапошникову: готов. Через шесть — Сталин скажет: «Пятнадцатого.» Через двадцать — либо Мга будет наша, либо шестьдесят танков останутся на просеке, и пять дивизий лягут перед Синявинскими высотами, и он, Мерецков, будет стоять в этой школе и объяснять, почему глина не выдержала.

Глина выдержит. Он проверял.

Глава 16

Мороз

Мороз пришёл внезапно. Гот проснулся десятого ноября в штабе под Клином, в доме, реквизированном у местного врача, и первое, что почувствовал, — лицо горит. Не от жара — от холода: печь, топившаяся всю ночь, погасла к утру, дрова кончились, и температура в комнате упала до нуля. На одеяле, том самом, врачебном, байковом, тонком, лежал иней. Дыхание выходило паром. За окном термометр, оставленный врачом на подоконнике, показывал минус двадцать два.

Минус двадцать два. Три дня назад было минус двенадцать, и это уже казалось холодом. Десять градусов за три дня — перепад, к которому не готова ни техника, ни одежда, ни люди.

Гот оделся медленно: пальцы не слушались, и пуговицы на кителе стали вдруг чужими, скользкими, будто принадлежали другой одежде. Он натянул шинель и перчатки — кожаные, офицерские, на тонкой подкладке, рассчитанные на берлинскую осень. Вышел во двор.

Колено, старое, кавалерийское, стреляло при каждом шаге — мороз вгрызался в сустав, как буравчик. Во дворе стояли два штабных «хорьха», и водители возились с моторами. Один лежал под машиной, второй крутил стартёр. Стартёр визжал металлически и зло, тем звуком, который на морозе слышен за километр. Мотор не схватывал.

— Масло замёрзло, герр генерал-полковник, — сказал водитель, вылезая. Лицо красное, руки в масле, которое при минус двадцати двух становится густым, как пластилин, и не стекает, а сидит на пальцах коркой. — Нужно разогреть картер. Костёр или паяльную лампу.

— Делайте.

Костёр под машиной. Доски от забора, огонь, запах дыма и масла. Гот стоял и смотрел, и думал о том, что полторы сотни танков его группы стоят сейчас на позициях, и у каждого — тот же мотор, то же масло, тот же мороз. Полторы сотни костров под полутора сотнями танков. И не у каждого есть доски от забора. На передовой нет заборов — есть мёрзлая земля, окопы и ветер, который при минус двадцати двух превращает мороз в нечто живое, с зубами.

Вчера вечером ужинали холодной кашей с тушёнкой: разогреть не удалось, кухня не доехала, грузовик встал, мотор замёрз. Тогда начальник штаба и сказал: «В 6-й танковой за ночь замёрзли три двигателя. Оптика покрывается инеем, прицелы не работают. Башенные погоны заклинивает — смазка густеет, башня не вращается. Танк, у которого не крутится башня, — это дзот. Неподвижная мишень.»

Гот тогда промолчал. Сейчас, глядя на костёр под «хорьхом», вспомнил и подумал: танк, у которого не крутится башня, — хуже, чем дзот. Дзот стоит в нужном месте. Танк с заклиненной башней стоит там, где замёрз.

По дороге к штабу Гот увидел танк. Три километра, которые в октябре занимали десять минут, теперь тянулись полчаса: «хорьх» буксовал на обледеневших колеях.

«Четвёрка» стояла на обочине, у берёзовой рощи, развернувшись башней к дороге. С первого взгляда — на позиции: замаскирована ветками, орудие направлено на запад. Со второго — мертва. Гусеницы вмёрзли в землю по второй каток, и вокруг катков намёрз лёд толщиной в кулак, серый, грязный. Башня стояла косо — заклинена, погон схватился. Из открытого люка мехвода торчала ветошь, которой ночью пытались утеплить двигатель. Не помогло: из-под капота тянулась замёрзшая лужа — антифриза не было, вода в системе охлаждения замёрзла, расширилась и порвала патрубки. Танк был мёртв так же окончательно, как если бы в него попал снаряд.

Экипаж, четверо, сидел у костра в трёх метрах от машины. Башнер помешивал котелок, в котором варилось что-то из консервов, и дым шёл горизонтально, потому что ветер дул вдоль дороги, низкий, ледяной. Командир танка, лейтенант, встал, увидев генеральский вымпел на «хорьхе», козырнул. Гот опустил окно.

— Что с машиной?

— Радиатор, герр генерал-полковник. Лопнул ночью. Ремрота обещала тягач и новый, но тягач не пришёл.

— Давно стоите?

— Третьи сутки.

Третьи сутки четверо мужчин сидели у костра рядом с мёртвым танком и ждали тягач, который не приходил, потому что тягач тоже замёрз, или сломался, или увяз, или все три вместе. Экипаж без танка — четыре едока и ни одного ствола. Мёртвый вес, который нужно кормить, и нечем, и незачем.

Гот поднял стекло. «Хорьх» поехал дальше. По обочинам стояли ещё две машины — грузовики, брошенные, с распахнутыми дверцами. В кабине одного сидела ворона и клевала что-то на сиденье — крошки, обёртку, бог знает. Ворона не улетела, когда «хорьх» проехал мимо. Вороны в России были другими, чем в Германии: наглее, толще и совершенно равнодушными к людям и технике.

К штабу добрался к девяти. Школа — опять школа, русские строили их с расточительностью, которая на войне оборачивалась удобством: просторные классы, печки, крепкие стены. В классе, где разместился штаб, было почти тепло — печь топили всю ночь, и дежурный офицер не давал ей погаснуть, подкидывая обломки парт, которые уже кончались.

Начальник штаба доложил.

— Обстановка, герр генерал-полковник. За ночь потери от обморожений: сто двенадцать человек. Из них тяжёлые — двадцать семь. Ампутации пальцев — девять случаев.

Сто двенадцать. За одну ночь. Без единого выстрела. Мороз убирал людей из строя тише, чем пулемёт, и вернуть их было нельзя — обмороженные пальцы не отрастают. Сто двенадцать в день — за неделю батальон. За месяц — полк. Арифметика, которая не нуждалась в пулях.

Вчера из полевого госпиталя прислали список ампутаций за неделю: тридцать семь пальцев рук, двадцать два пальца ног, четыре стопы. Список занимал полстраницы, и каждая строчка — солдат, который больше не нажмёт на спуск, не застегнёт ремень, не зашнурует сапог. Полстраницы, аккуратным почерком полкового врача.