Роман Шаповалов – Парадокс (страница 9)

И так, что у нас в наличии? Два довольно крепких парня возможно чуть старше меня нынешнего и мой дембельнутый терпила. Действовать буду на опережение — молниеносно и нестандартно. Чернявого оставлю на закуску, поглумиться. То, что я не испытаю с ними проблем не только не сомневался, я даже рад был слегка выпустить пары, самым негуманным способом. А вечер то, какой, был хороший! «Бить буду аккуратно, но сильно». Да, что это меня Папанов преследует весь вечер, улыбаюсь сам себе и не дожидаясь окончания «прелюдии» в прыжке пробиваю «пыром» ноги в пах парня слева, когда троица оказалась в паре шагов и тут же добавляю снизу апперкот в область удивлённо растерянной рожи оппонента. Он тут же складывается кулём. Делаю шаг в сторону с разворотом влево пропуская падающее тело и без паузы резко толкаю армейского «терпилу» в сторону второго здоровяка. И тот, откинувшись назад, врезается затылком своему напарнику прямо в лицо. Хрясь! Судя по тому, как второй сел на асфальт, схватившись за лицо, и забулькал кровью, нос ему мы с его товарищем по несчастью, так сказать, «откорректировали». Добивать смысла нет — там уже всё понятно. Дальше — провожу подсечку терпиле, не давая ему собраться с мыслями. И он следом за своими соратниками прилунился на асфальт. Итак, пятнадцать секунд и предо мной картина маслом — охотники на привале. Только привалило их не шуточно, с кровавыми потёками. Терпила с перекошенным от ужаса лицом, что-то бормотал и пытался отползти от меня.

— Теперь подробнее чертила, кого ты назвал козлом — рычу я сквозь зубы и резко бью ему ногой по рёбрам, что тут же приводит его, как мне показалось в «неописуемый восторг», но я ошибся в степени его восторга. Восторг всё-таки получился «описуемый» — клиент обмочил штаны, кривлялся выпучив глаза. Его подельники на четвереньках двигались к бордюру, хрюкая разбитыми носами, пытаясь хоть как‑то ускользнуть от продолжения тёплого «доверительного» разговора...

— Падаль. Я даже твою фамилию не помню — и надеюсь, что мне больше никогда не придётся о тебе вспоминать, — говорю я, сплёвываю ему на голову, разглядывая жертву собственной глупости.

— Рано ты в себя поверил, шакал! — и добавляю цитатой из фильма моего будущего — «Чтобы стать царем зверей, мало вести себя по-царски. Надо быть царём». Надеюсь, ты получил удовольствие от встречи, придурок? — наклоняюсь к нему ниже

— Не слышу! — он дёргается, закрывая лицо руками и что-то скулит, поджав коленки, что типа всё понял и прочее нечленораздельное. Бить его я больше не стал: ну во-первых Оксана, наверное, смотрит сейчас, во-вторых, он обоссался, а мараться об него западло, в-третьих, не ровен час, милиция нагрянет, и испортит такую прекрасную концовку.

Обернувшись в поисках подруги, увидел в отдалении одиноко стоящую фигурку и трусцой подбежал к ней. Оксана прижала руки к груди, смотрит на меня круглыми глазами. В них — смесь ужаса, восхищения и недоверия.

—Оксаночка, давай чуть ускоримся, пока с мигалками не приехали, хулиганов ловить — жизнерадостно заявил я, не дав ей задать очевидно приготовленные вопросы.

— На каблуках очень быстро не получится, Ромочка. — покосившись на обувь вымолвила она. Я на мгновение задумался. А я что могу сделать? Да всё что угодно! Не дав ей опомнится, подхватываю её на руки и быстрой и размашистой походкой иду по тротуару прочь, наслаждаясь её потрясающим запахом, уткнувшись носом в её волосы.

— Они живые? — тихо шепчет она.

— Живее всех живых, — и с некоторой долей ехидства добавляю — А ещё, надеюсь, поумневшие разом.

— Да забудь о них! Думай о хорошем! Кстати, такси в это время нам точно не видать, — тихо говорю ей на ушко.

— Но нам повезло: я живу всего в десяти минутах отсюда — продолжаю плести паутину, широко улыбаясь.

— Может, зайдёшь ко мне на чай? — Она тянется к моему уху и полушёпотом, скорее утверждая, чем спрашивая:

— Ты же приставать будешь, да? — И ещё, ты мне обещал показать свою «грелку»! Обещал, я помню! — мурлычет она в продолжении и хихикает. Я слегка завис, что же так всё складывается хорошо то? Всё вкуснее и вкуснее!

Сердце — то ли от ходьбы с ношей на руках, то ли от адреналина, который я хапнул несколько минут назад — решило устроить спринт и попыталось обогнать меня. Через двести метров пришлось опустить Оксану на землю. Приобняв её за талию, я повёл её домой на прямик через дворы.

— Я всегда выполняю свои обещания, кровь из носу, — говорю я с напускным пафосом и улыбаюсь. И, что самое забавное, кажется, она верит каждому моему слову. Идёт рядышком, часто цокая каблучками, сопит носиком, и я вижу, в свете уличных фонарей, как на её лице блуждает лёгкая, улыбка предвкушения и удовольствия от происходящего.

— Ромка, ты же у нас качок, а не боксёр и не каратист, верно? — Оксана сама себе отвечает: — Верно. Тогда что это только что было? Ты «поговорил» с этими придурками всего минуту, ну максимум! И всё — они потухли. Объясни, как ты это сделал? — эмоционально выпаливает она, окончательно оторвавшись от своих мыслей.

— Что я могу сказать? Повезло. — улыбаюсь застенчиво отворачиваясь,

— Мне повезло, а им не очень. Так бывает, когда ожидаешь большего, не заботясь о малом — а сам подумал, лишь бы я не напугал её своими фокусами, которым я научился в прошлой временной реальности, в предстоящие ещё, здесь, «благословенные» девяностые.

— Home sweet home? Мы пришли, вот и мой подъезд, только не пугайся, с уборкой я сегодня не справился — а тем временем наручные часы пикнули отбой, засветившись четырьмя нулями.

Заветный второй этаж. Замок щёлкнул двумя оборотами, в распахнутом дверном проёме моё жилище в полумраке имеет весьма романтические очертания. Оксана переступает порог, оглядывается. Я включаю светильник в прихожей — мягкий свет заливает помещение.

— Раздевайся, проходи, — говорю я, и принимая у неё ветровку. — Чай, кофе? — а мысленно продолжил «потанцуем». Она застенчиво улыбается, скидывает босоножки и проходит в зал, если конечно семнадцать квадратных метров можно так назвать. Останавливается у книжного шкафа, рассматривает корешки.

— Ты много читаешь? — удивлённо.

— Конечно, — пожимаю плечами. — Когда не тренируюсь и не путешествую во времени. — Она смеётся, но в смехе уже нет напряжения. Есть только лёгкость и предвкушение. Я иду на кухню, ставить чайник. А сам думаю: ну что, мы же только на чай, наверное… Но я и так всё понял. Воздух в комнате стал тягучим, как патока. Она появляется в дверях кухни. Красное платье в полумраке кажется почти чёрным, но глаза блестят. И губы приоткрыты, влажные. Она переводит дыхание — медленно, глубоко, так, что вздымается грудь под тонкой тканью. И смотрит на меня. Ждёт. Читаю по её вздоху «Танцы у нас уже были. Теперь полежим»

— А где твоя обещанная грелка? — спрашивает с хитринкой, расплываясь в улыбке.

— Ты всё-таки замёрзла? — поворачиваюсь к ней, пропуская тонкий намёк на толстые обстоятельства мимо ушей.

— Немного, — она обнимает себя за плечи. — Но я надеялась, что ты меня согреешь. — Я подхожу. Медленно, чтобы не спугнуть. Беру её за руки — они действительно прохладные.

— Есть один способ, — говорю тихо. — Проверенный.

— Какой? — шепчет она. Я притягиваю её к себе, обнимаю, уткнувшись носом в макушку.

— Вот такой. Долгие объятия, говорят, очень хорошо согревают. Но мне тоже что-то подсказывает, нам не обойтись без грелки. — Она прижимается ко мне так близко, будто боится отпустить хоть на секунду. Обхватывает мою шею, скрестив пальцы на затылке, кладёт голову мне на грудь — и замирает. Я чувствую её дыхание: тёплое, немного сбивчивое, и каждый выдох отзывается лёгкой дрожью где-то внутри. Она задерживает дыхание, прислушивается. На пару секунд всё вокруг будто останавливается.

— Слышу, — тихо говорит она, не поднимая головы.

— Что? — переспрашиваю я, хотя уже догадываюсь. Она едва заметно улыбается, прижимаясь ещё сильнее.

— Твоё сердце. Оно так колотится, — шепчет она. — Ты волнуешься? — Я чувствую, как внутри всё сжимается. Не от страха — от какой-то оглушающей честности момента. Можно было бы пошутить, перевести всё в лёгкую ироничную плоскость, как я привык. Но сейчас почему-то не хочется надевать привычную маску.

— Волнуюсь, — признаюсь без попытки спрятаться за шутку. — Ты невероятная! — а мысленно «Роман Владимирович, ты ли это? Ты ещё способен на романтизм? Романтичный Роман, блин, каламбур».

Она медленно поднимает голову. Наши взгляды встречаются — и в этом коротком мгновении, кажется, есть всё: и любопытство, и нежность, и лёгкая неуверенность, и отчаянная смелость. В её глазах отражается мягкий свет и какая-то тёплая, живая глубина, в которую хочется прыгнуть, не думая, выплывешь ли потом.

—Ромка! Ты—загадка,— произносит она, словно пробуя слова на вкус. —Загадка, которую безумно хочется разгадывать. — Её голос звучит ровно и спокойно, но внутри слышится тонкая, волнующая дрожь желания — такая же, как в моменты, когда делаешь что-то по‑настоящему важное и правильное. Она не ждёт, что я что-то скажу в ответ, не пытается разыграть сцену и не прячется за маской. Она сама тянется ко мне — искренне, по собственной воле, и целует в губы так горячо и долго, что у меня перехватывает дыхание. В этот раз поцелуй получается другим. В нём нет спешки, нет неуверенного «а вдруг», нет осторожного зондирования почвы. Она целует долго и глубоко, будто боится, что-то пропустить. Руки скользят по моей груди, и дальше за спину опускаются на ягодицы, её ладони стали горячими, почти обжигающими. Она не отпускает, а я и не хочу, чтобы отпускала.