Роман Шаповалов – Парадокс (страница 10)

— Я тебя поймала, Рома, и ты мне нужен — в ответ также обхватываю принцессу за упругую попу. Мир вокруг тихо отступает. Все незаданные вопросы, все сомнения, все «а что будет потом» растворяются, как дым. Есть только её губы, её дыхание, её запах — смесь духов, тёплой кожи и чего-то родного, от чего в груди становится так тесно, будто сердце готово выскочит наружу.

На плите неожиданно пронзительно свистит и закипает чайник. Звук режет тишину, как нож. Мы оба на секунду замираем, но даже не смотрим в его сторону. Чай сейчас кажется чем-то из параллельной вселенной, не требующий внимания. Нам уже не до чая. Совсем. Подсознательно я чувствую или даже слышу мысли Оксаны, её тихое, но уверенное «да». Без суеты, без лишнего пафоса. Простое ясное понимание: я снова слышу её мысли — она неистово меня хочет. Быстро выключаю газ и подхватываю её на руки. Это уже второй раз за вечер, и мне впору подавать резюме в штат профессиональных носильщиков. Она обвивает меня ногами, скрестив их на бёдрах, прижимаясь промежностью к уже давно рвавшейся из штанов «грелке», платье с лёгкостью съезжает на талию. Я чувствую всем телом её пульсации, а под моими руками ложатся линии её тела — такие реальные, такие тёплые и такие безупречные. Мы продвигаемся по коридору и попадаем в полумрак спальни. Здесь почти темно — и только свет уличного фонаря в окно ложится полосой поперёк не застеленной с утра кровати, при этом он не выхватывает резких деталей, а как будто мягко обнимает всё вокруг: стены, шкаф, кровать, наши силуэты. Я аккуратно опускаю её на край кровати. Платье слетает через голову в секунду, и моя девочка предстаёт в том же наряде, что и утром — в трусиках. В мокрых трусиках.

—Моя Прелесть! —шепчу я. Она смотрит на меня как-то особенно — по-новому, глубже, что ли. Совсем не так, как ещё минуту назад, когда мы оба ещё играли осторожные роли: чуть ироничных, чуть отстранённых, беззаботно лёгких. Сейчас в её взгляде нет игры, есть принятие и немой вопрос: «Ты чего ждёшь? Я здесь, я с тобой, я твоя». Влечение сменилась вожделением, сладострастием и всепоглощающей жаждой. Её тонкие пальчики нащупывают молнию на моих джинсах — «вжих» и брюки падают вниз, спутав щиколотки. Я мягко укладываю её на подушку, опираюсь руками по обе стороны от неё и освобождаюсь от остатков своей одежды, чувствуя каждой частицей кожи, что между нами растаяли последние условности… А ночь только начинается…

После второго раза мы пошли пить чай. Сидели на кухне в полной тишине, только позвякивали чашками о стол, и переглядывались, любовались друг другом. Говорить не хотелось — всё уже сказали руки, губы, тела. Она куталась в мою футболку, которая висела на ней как платье, и улыбалась от истомы и удовольствия.

После третьего раза — когда мы уже перестали считать, кто кого, и просто выжали друг из друга всё, до последней капли, — мы полезли в ванну. Вода обжигала, пар клубился, но нам было безразлично. Мы сидели в этой тесной советской ванне, переплетя ноги, и хохотали над какой-то хуйнёй. Потом замолкали. Потом целовались, не закрывая рты, солёные, мокрые, скользкие — под шум воды, под стук капель о кафель. Она намылила мне голову медовым шампунем, тёрла мне спину жёстко, как любила, а потом я массировал её ступни — длинные пальцы, розовые подошвы, — и она стонала не от боли, а от удовольствия. И было в этом что-то древнее, правильное. Будто мы уже сто раз так сидели. Будто всегда.

Потом — полотенца, мокрый паркет до спальни, и как только головы коснулись подушки — провал. В одно мгновение. Сон сморил нас обоих, крепкий , глубокий.

А вот в остаток ночи мне приснились моя жена, мои дети, мой дом, моя жизнь. Моя прошлая жизнь. Как-то абстрактно, немыслимо в полном объёме, будто прокрученная на супербыстром проигрывателе, вспыхивая всеми красками моих побед и поражений, радостей и горя — как один сжатый файл. Без звука, почти без деталей, только эмоции — плотные, как желе, и острые, как осколки. Жена. Её беззвучный смех. Рождение детей. Их первые шаги. Мои уходы. Мои возвращения. Объятия, которые длились слишком мало. Молчание, которое тянулось слишком долго. Дом. Стены, которые я строил своими руками. Окна, в которых годами горел свет. А потом погас. Всё это пронеслось за секунды — сжатый файл жизни, который распаковался прямо в подсознании, заполнив каждую клетку тоской. Дикой, всепоглощающей, от которой не спрятаться, не убежать, даже если ты в другой реальности, в другом времени, в объятиях другой женщины. А потом картинка начала таять. Видения отдалялись, становились прозрачными, растворялись в тумане. Я пытался крикнуть, побежать за ними, но ноги будто вросли в пол. Сердце колотилось, дыхание перехватило. И когда нежные губы Оксаны начали своё утреннее путешествие по моему телу, я вынырнул из этого сна почти окончательно. Ещё несколько секунд не мог разлепить веки — боясь, застрять между мирами. Но видение или же сон, оставив после себя только смутное чувство потери и благодарности за то, что это вообще было, исчезли без следа. Я открыл глаза. В комнате пахло утром, сексом и ею.

— Доброе утро, — шепнула Оксана, и я улыбнулся, отогнав прошлое туда, где оно и было — в прошлое, или будущее, не разбираюсь я пока ещё в деталях. Она забралась под одеяло тёплым комочком, пахнущая сном и мёдом, и начала целовать меня — сначала грудь, потом живот, потом ниже, добравшись до заветной «грелки». Сладко, медленно, с той утренней ленцой, когда никуда не надо спешить. Моё пробуждение стало всеобъемлющим, я бы даже сказал встало таковым, а Оксана, расположившись между моих ног не желала останавливаться. Но всё-таки через несколько минут подняла голову и улыбнувшись прошептала

— Доброе утро, мой хороший — выпустив изо рта то, что пол ночи не давало нам спать. Да, действительно, утренний секс ещё никому не был противопоказан. Даже тем, у кого ночью разрывалось сердце от потери. Я запустил руки в её волосы, плотнее притянул к себе, и наваждение отступило совсем. Осталась только она. Здесь. Сейчас. Моя.

— Доброе утро, моя Прелесть, — прохрипел я, чувствуя, как голос предательски срывается. — Продолжай, пожалуйста. — Она ответила мне короткой, но многообещающей улыбкой и, не торопясь, устроилась сверху, уверенно прижавшись лобком, плотнее насаживаясь на моё утреннее настроение, чтобы не потерять ни одного миллиметра удовольствия. Я помог ей, придерживая за талию, чувствуя под ладонями горячий бархат кожи, и в какой‑то момент просто откинулся назад, позволяя себе лишь наблюдать. Она двигалась размеренно, в своём ритме, будто под неуловимую музыку, слышимую только ей одной. Её бёдра плавно перекатывались, и всё тело откликалось на каждое движение. Я с нескрываемым, почти детским наслаждением следил за тем, как её груди мягко и ритмично подпрыгивают в такт, как свет утреннего солнца, пробиваясь через шторы, ложится на её кожу золотистыми бликами, подчеркивая каждую линию, каждое напряжение мышц. Моя Прелесть, вся в этом чувстве, запрокинула голову назад. Её затуманенные глаза иногда закрывались от накатывающих волн удовольствия; дыхание становилось шумным и глубоким, будто ей не хватало воздуха, хотя комната была наполнена свежим, прохладным утренним воздухом открытого балкона. Ноздри чуть дрожали, ловя рваные вдохи; в уголках приоткрытого влажного рта блестела тонкая нить слюны — незначительная, но до невозможности откровенная деталь, от которой возникал новый прилив сексуального влечения. Её пальцы с силой сжали мою грудь, ногти почти впились в кожу, оставляя горящие полосы. В этом энергичном ритме не было ни капли усталости, ни намёка на то, что совсем недавно, ещё ночью, мы устраивали настоящий марафон, испытывая друг друга на прочность. Казалось, прошла не яркая, бессонная ночь, а всего лишь короткая пауза перед новым, ещё более ослепительным продолжением. С каждой секундой её движения становились увереннее и свободнее, и я видел, как она полностью отдаётся ощущениям: в том, как напрягаются её бёдра, как подрагивают мышцы живота, как влажная прядь волос прилипла к виску. Её тело говорило громче, чем любые слова — в нём было и доверие, и страсть, и какая‑то обезоруживающая нежность. Я ловил каждую деталь: тепло её ладоней, тяжёлый ритм её дыхания, скрип кровати, приглушённый шорох простыней. В эти мгновения мир сжался до пространства спальни, до её взгляда, до её голоса, который иногда срывался на тихий стон. И, глядя на неё снизу вверх, на мою упрямую, живую, до кончиков пальцев настоящую Прелесть, я понимал, что ни ночь, ни утро, ни время вообще не имеют значения — есть только это чувство, в котором мы оба растворяемся, снова и снова выбирая друг друга. Тихо вскрикнув, задрожав каждой мышцей тела и закатив в безудержном экстазе глаза, она без чувств, рухнула на меня с судорожно пульсирующим, влажным лоном. Я сдал несколькими секундами позже, едва успев выскользнуть, — и разрядился жемчужным выстрелом ей на попку.

В голове осталась только звенящая пустота. Наше тяжёлое, сбившееся дыхание медленно выравнивалось, наполняя комнату глухими, ровными вздохами. За окном просыпался воскресный город: где‑то вдалеке тихо раздался первый сигнал, загудели машины, послышался негромкий разговор прохожих, жалобно скрипнула чья‑то дверь, пока мир лениво потягивался после сна. Время, казалось, замедлилось, растворилось, где‑то за стенами, перестало торопить и требовать, чего‑то от нас. Мы молчали, но в этом молчании не было неловкости — только удивительное, тёплое единство. Не нужно было подбирать слова, объяснять, оправдываться. Всё уже было ясно без лишних фраз. Осталась лишь мягкая, всепоглощающая нега, накрывшая нас невесомым одеялом, наполняющая собой каждый уголок комнаты, каждое движение, каждую мысль. И в этом тихом, почти невесомом моменте было ощущение, что именно так и должно быть — просто быть, дышать и слушать, как просыпается мир за окном.