Роман Шаповалов – Парадокс (страница 6)

В начале восьмого вызвал такси по телефону и ждать пришлось, на удивление, не долго. Номер нашёл в телефонной книге, тут же. Напоследок провёл ревизию финансов. Пересчитал хрустящие, добавил полтинник сверху для душевного спокойствия — чтобы кошелёк не чувствовал себя сиротой, а я не ощущал внезапного приступа нищеты посреди вечера. Деньги любят счёт, а нервы любят, когда деньги есть. И вот я снова на улице. Город встречает меня влажным асфальтом, единственным фонарём посреди двора и предвкушением.

И вот она — подкатывает, жёлтенькая «двадцать четвёрка». Легенда советского автопрома, гордость таксопарков и кошмар пассажиров. Открывается боковое окошко, и тут я чуть не заржал в голосину. В проёме — лицо, практически Папанова. Того самого, с характерными усами и выражением «ну что, допрыгались?». Не хватало только знаменитого: «Кто заказывал такси на Дубровку?» Но нет, вполне миролюбиво:

— Вы на Фроленко заказывали? — Подтверждаю и ныряю на заднее сиденье.

И тут из глубин подсознания, а заодно и из глубин обивки, всплывает ОН. Тот самый запах, который не спутаешь ни с чем. Коктейль «Воспоминание о девяностых»: табачный дым (выдержанный, с нотками «Примы»), немытое тело (очевидно, водительское, пардон) и щедрая порция авто мовиля, которым, кажется, поливали всё, включая сиденья. Бр-р-р. Амбре незабываемое и въедливое. Я сижу и думаю: как в таком авто девушку возить? Это же не романтическое путешествие, а газовая камера. «Первое, что куплю — машину, — проносится в голове. — Чтобы не ездить в таком гадюшнике. Права я получил в прошлом году». Парфюма в квартире я не обнаружил, надеюсь, мой дезодорант, которым я щедро полился после душа, совершит подвиг и перебьёт эту адскую смесь, так что вся надежда на него, плюс мои феромоны, конечно.

Мы помчались. Вечерний город мелькает за окном, знакомые улицы навевают ностальгию, перемешанную с удушьем. Возле цветочного рыночка прошу остановиться. Как же без роз? Выхожу из машины, и к ближайшему ларьку. За прилавком явно грузин — мужчина лет тридцати, смуглый брюнет, с усами, в чёрной рубашке с распахнутым воротом, на шее массивный золотой крест. Есть у меня дар, по лицу определять национальность. Глаза — две маслины, блестят хитро.

— Гамарджоба генацвале — говорю. — Розы почём?

— Для такого красавца, — он окидывает меня быстрым взглядом, — пять рублей штука. Лучшие, свежие.

— Дорого, — качаю головой. — Скинь хотя бы до трёх.

— Три? — он картинно хватается за сердце. — Три рубля, брат? Это не роза, это любовь! Любовь за три рубля не продаётся.

— Тогда я к соседнему пойду, — делаю шаг назад.

— Стой-стой! — он выставляет вперёд широкую ладонь. — Для тебя, как для хорошего человека, четыре. Но только потому, что лицо у тебя знакомое. Выбираю пять роз — красных, крупных, с капельками на лепестках.

— Пять штук — двадцать? Всё равно многовато. Давай так: семь роз за двадцать. — смотрю в его чёрные глаза и думаю: «Было бы здорово, если б он вообще на пятнадцать согласился». Грузин замираетна секунду, потом его лицо вдруг расплывается в широченной улыбке, будто я не рубли предложил, а золотой слиток.

— О! А ты торгуешься, как настоящий джигит! И знаешь, ты очень на моего армейского друга похож, на Колю из Мелитополя. Прямо одно лицо. Я аж попутал, когда тебя увидел. — хлопает себя по бёдрам. — Забирай, брат, за пятнадцать! Все семь, и на — ещё две, чисто от меня, так букет богаче!— Я слегка офигеваю от такогокавказского радушия. Отсчитываю пятнадцать рублей, протягиваю.

— Договорились, — говорю. — Спасибо, земляк.

— Бог любит щедрых, — он прячет деньги в карман джинсов, подмигивает. — Счастливого вечера, брат. Пусть твоя девушка оценит.

Сажусь в такси, хлопаю дверью. « Что это сейчас было? Удивительное дело, — думаю. — Какой щедрый парень. Генацвале с такими скидками разорится».

Почти не опоздав, прибываю к Ксюшиному дому. Моя наручная «Электроника» (куда ж без неё) гордо показывает 20:01. Опоздание в минуту — это не опоздание, это стиль.

— Брат, тормозни здесь, — протягиваю рубль задатка шофёру, который всю поездку философски дымил в окошко.

— Подожди пять минут. — И мчусь в заветный подъезд. Домофонов ещё не изобрели здесь. В одной руке — розы, шипы впиваются в ладонь. Другой цепляюсь за перила, перепрыгивая через ступеньки. Лечу на четвёртый этаж. За спиной — пахучая «Волга» с Папановым за рулём. Впереди — Ксюша. Звонок. Дзы-ы-ынь. Тишина. Секунда, две, три… Четыре. Мысленно перебираю варианты: может, адрес перепутал? Листок оставил дома, положился на память. И тут — клац-клац. Дверь открывается.

В проёме — Оксана. Нарядно накрашенная, в облегающем красном платье. Волосы собраны в тугой хвост, подчёркивающий высокий лоб и восточные скулы. «Вау, почему я тогда не замечал такой красоты?» — мысль повисает в воздухе.

— Из Парижа с любовью, — выдаю я, протягивая шикарный букет и делая шаг ей навстречу, внутрь квартиры. Шаг в новую реальность, шаг в её запах, шаг в ту самую неизвестность, которая так сладко манит. Пахнет духами — терпкими, женскими, чуть с ноткой ванили. Кофе — только что сваренным, настоящим, не растворимым. И чем-то таким... обещающим. Тем самым, от чего у мужчин внутри ёкает, а потом долго не выравнивается сердечный ритм. Она принимает букет. Вдыхает запах роз — глубоко, с закрытыми глазами, будто пытается запомнить этот момент на всю жизнь. Красное платье облегает фигуру так, что хочется прочитать вслух Омара Хайяма, хотя вряд ли это уместно. Потом открывает глаза. Смотрит на меня. Чуть прищуривается, оценивая и тянется ко мне, поднимается на носочки — и целует меня в щёку. Губы тёплые, нежные, чуть влажные. Целует не по-свойски, чмок-чмок, а так... Вкладывая что-то. То ли благодарность за розы, то ли аванс на будущее, то ли просто сигнал: «Заходи, не стой в дверях, здесь хорошо». В этот момент «Электроника» на запястье, показывает 20:03, но внутреннее время останавливается.

—А почему из Парижа? — Приподнимая брови спрашивает она.

—Фильм такой есть —говорю и сразу осекаюсь, потому что промахнулся с ним лет на двадцать и скорее перехожу к планам на вечер.

—Такси ждёт внизу, — тихо говорю я, и голос звучит как-то по-другому, мягче, что ли. Я чуть отступаю назад, всего на полшага. Просто чтобы дать себе возможность как следует разглядеть эту роскошь — спокойно и с наслаждением. Медленно, по‑мужски, словно дегустируя глазами. Фигурка точёная — загляденье. Сквозь трикотаж платья на груди чётко обозначились тугие соски, и какой-то гормон ударил в голову так, что у меня в ушах зазвенело. «Чёрт, веду себя как пацан», — ругаю я себя мысленно.

— Потрясающая… Глаз не оторвать… Красавица хоть куда! — накидываю тут же не задумываясь комплименты Оксане. Смотрю и понимаю: в прошлой реальности я был слепым котёнком. Как можно было ходить мимо такой женщины и не замечать? Не замечать, как она двигается, как смотрит, как улыбается? Она перехватывает мой взгляд. Улыбается уголками губ. Не отворачивается, не смущается, не одёргивает чуть приподнявшееся на бёдрах платье. Держит паузу ровно столько, сколько нужно.

— Такси, значит, ждёт? — спрашивает, чуть растягивая слова, будто пробует их на вкус. — А ты сам? Ждал? Ты уже готов хоть куда? И смотрит прямо в глаза. Вот тут я понимаю, что вопрос я спровоцировал не про такси, он про всё сразу. Про готовность к приключениям, про решимость, про то, готов ли я нырнуть в этот омут с головой, не проверяя дна. И ответ, видимо, должен быть не только про готовность сесть в машину.

Я завис на долю секунды от её тонкого намёка на толстые обстоятельства и мой внутренний процессор перегрелся и выдал синий экран смерти, несмотря на весь мой предыдущий жизненный опыт.

Виду не подал — лицо кирпичом. Я не имел в виду ничего такого… ну, почти ничего. «Что имею — то и введу», — мысленно усмехнулся я. В памяти — ни одного примера, чтобы девушка в СССР — вот так, на полусерьёзе, задавала такие вопросы. И так смотрела в глаза, не отводя взгляд.

Очень интересно, она такая и есть — раскованная, современная, с внутренней свободой? Или это связано с моей реинкарнацией, с тем, что я тут вообще инородное тело, и хроносы решили надо мной подшутить? Либо хрен поймёшь. И то, как она на меня реагирует, тоже очень странно. Без сомнения, это приятно и невероятно льстит. Но чёрт возьми... во всём этом есть какой-то подвох. То ли я в прошлой жизни был таким дураком, что не замечал очевидного, то ли сейчас она видит во мне кого-то другого. Ладно, будем разбираться по ходу пьесы.

Она тем временем поставила цветы в трёхлитровую банку. Да-да, обычную стеклянную банку, которая выполняет функции хрустальной вазы в этом суровом временном промежутке. Затем она обулась в изящные босоножки на каблучке. Я смотрю на этот процесс и понимаю, что даже обувание у неё выглядит как небольшое эротическое представление, с изюминкой, если так можно сказать.

— Оксаночка, накинь что-то на плечи, вечер прохладный, — говорю я, указывая рукой на приоткрытый шкаф. Заботливо так, по-отечески, хотя внутри меня всё поёт и пляшет. Она оборачивается, приподнимает одну бровь:

— Думаешь? А ты что, не согреешь? И очень лукаво улыбается, стрельнув хитрым взглядом в мою сторону, тянется к вешалке, снимает лёгкую светлую ветровку, при этом, подол платья поднимается до ягодичных складок на попке. Момент, достойный отдельного крупного плана. Хоть не уходи никуда!