Роман Шаповалов – Парадокс (страница 1)
Роман Шаповалов
Парадокс
ГЛАВА 1
Я проснулся рывком — будто сорвался с обрыва. И первое, что врезалось в сознание — не утро, не мысли о делах, а… гимн. И не какой-нибудь там, а самый настоящий гимн Советского Союза. Да-да, именно тот, родной, исторический, пафосный хор. Я даже слова различил: «Союз нерушимый республик свободных…» И вот лежу, слушаю и думаю: это что сейчас было? Мне снится, что ли? Потому что следом бодрый голос сообщил: «Сигналы точного времени. Московское время шесть часов утра» , потом беглое перечисление городов с соответствующими временными показателями и в завершении «Во Владивостоке — час дня». Какие, к чертям, «сигналы точного времени»? И когда это у меня завелось радио? У меня дома вообще его нет. Ни будильника, ни приемника — максимум телефон, и тот на беззвучном.
Я замер, прислушиваясь. Тишина. Только сердце бахает. Открываю глаза — и тут меня накрывает второй раз. Я лежу в кровати своей старой квартиры. Той самой, в которой жил когда-то давным-давно. Смотрю на побеленный потолок, именно побеленный, а на нём, во всю длину, как родная метка из прошлого, знакомый стык между плитами. Я его помнил до последней трещинки, потому что в юности частенько лежал и философствовал в него глазами. И вот сейчас я смотрю на него снова. В деталях. Прямо как в фильме с очень хорошим качеством. У меня в голове первая мысль: «Ни хрена себе погружение во сне». Настолько четко, детально, с фактурой, с этой трещинкой. Обычно сны все какие-то мыльные, а тут — Full HD, если не 4K. Сплю или нет? Абсолютно ясная голова. Никакого тумана. Это настораживало больше всего. Даже щипать себя не пришлось. Просто, когда машинально протёр глаза, увидел свою руку. Рука — моя. Самая обычная. Но есть нюанс: она молодая. Не просто ухоженная и гладкая, а именно молодая. Кожа чистая, никаких тебе пигментных пятен, никаких шрамов и мелких морщин, которые я за последние годы уже, можно сказать, вырастил и к ним привык. Я поднимаю вторую руку — эффект ровно тот же.
В этот момент мой мозг, похоже, сдаётся. Я в одно движение подрываюсь с кровати. Кровать отвечает обиженным протяжным кряком, потревоженных досок. Звук знакомый, до дрожи.
Оглядываюсь вокруг. Всё, мир сошёл с ума. Либо я. Варианты примерно одинаково «приятные». Комната — моя старая, школьно-юношеская. Не «похожа», не «как две капли воды напоминает», а прям родная, до последней пылинки. Такое ощущение, что кто-то аккуратно перенёс меня в прошлое на тридцать с лишним лет назад. Вот и не верь после этого в сверхъестественные силы.
Справа — шкаф, который стоит вплотную к кровати, словно специально, чтобы по утрам тренировать чувство самосохранения. Встать можно только в одну сторону, и то с акробатическими элементами. Повернёшься не туда — впечатаешься в дверцу. И ведь я когда-то искренне считал это «рациональной планировкой».
На стене — ковёр. Икона эпохи, от которого у меня глаз дёргался. Я хотел постелить его на пол, но места не хватало, а на стене он бесил меня этими красными розами. Но его мама купила. Теперь висит, как напоминание о ней.
В углу — мой секретер. С первого класса до четвёртого курса техникума был мне вместо стола, помощник и склад детских ценностей. Тот самый, раскладной, с откидной столешницей. Открыт настежь, верхние полки забиты книгами в два ряда. Внутри — бобинный магнитофон-приставка «Нота 203». Добротный. Советский. Надёжный. Как танк. А рядом — мои самодельные стереонаушники и аккуратная стопка белых коробок с лентами. На торце одной — знакомая, кривая надпись, сделанная мною лет в семнадцать: «Roxette». Буквы пляшут, будто я писал их в автобусе на коленке.
Я застываю, рассматривая экспонаты в музее собственной юности. Стены, шкаф, ковёр, магнитофон… Запах знакомый — смесь старой мебели, пыли и чуть сладкого выветрившегося парфюма «Дзинтарс — Кристина», которым ещё недавно пользовалась мама. Комната не просто похожа — это она и есть. Со всеми этими странностями, нелепостями и мелочами, которые я, казалось, забыл навсегда. Но стоило их увидеть — и память вернулась.
Ещё секунду стою в этом театре воспоминаний — и тут меня догоняет реальность. В прямом смысле. Делаю шаг, не глядя под ноги, и с энтузиазмом впечатываюсь мизинцем в ножку шкафа. Боль такая, будто я попытался ногой пробить железобетонную стену. Рефлекторно наклоняюсь и с ходу врезаюсь лбом в тот же шкаф, но уже в угол. До полного комплекта не хватает только, чтобы он на меня рухнул. Боль совершенно реальная. Я даже не выругался — просто зашипел сквозь зубы, потому что перехватило дыхание. Нога пульсирует, голова гудит. Но сомнений больше нет: я в настоящей реальности.
Я оглядываюсь ещё раз, уже внимательно. Провожу ладонью по ворсистому ковру — под пальцами знакомое, слегка жёсткое тепло. Касаюсь книжных корешков — они самые настоящие, с потертостями и заломами. На секунду приподнимаю крышку секретера — она всё так же протяжно скрипит. Если это иллюзия, то она безупречная. Сердце колотится уже как молоток отбойный. Целый рой вопросов одновременно начинает крутиться в голове:
—Какого черта происходит?
—Как я здесь оказался?
—И вообще — так бывает ?
Не дожидаясь ответов от вселенной, я стремглав лечу из комнаты. Дверь в коридор — та самая, крашеная голубой масляной краской. Рукой касаюсь косяка — под пальцами шершавость старой краски. Я, как по наезженной траектории из прошлого, несусь в ванну. Внутри — знакомая плитка. Отец клал, гордился. Сейчас смотришь — ну, такое себе. Кто так строит?
И вот оно — зеркало. Замерев перед ним, поднимаю глаза. Смотрю в зеркало — а там не я. То есть я, конечно, но не сегодняшний. Не тот, к которому привык. В отражении молодой. Сука… совсем молодой. Я даже вдохнул громко, будто по рёбрам получил. Лицо моё, без вопросов. Но то, «тогдашнее». Острые скулы, квадратный подбородок — никаких намёков на второй. Кожа ровная, свежая. Глаза ещё не уставшие — без морщин и тёмных кругов. Волосы русые, без седины, а не привычная стриженая лысина. И самое удивительное — я прекрасно помню себя таким. Именно таким я вернулся из армии: крепкий, жилистый, с лицом, где уверенность мешается с растерянностью и спортивным азартом.
Наклоняюсь ближе к зеркалу, шевелю губами, моргаю — на стекле испарина, отражение синхронно. Всё честно. Провожу пальцами по щеке — кожа тёплая, гладкая. Приплыли…
И меня накрывает:
— Нихера сибееее… Произношу вслух. Голос — тоже мой прежний. Более звонкий, без скрипа, без хрипотцы, которая появилась ближе к зрелым годам. Мозг в этот момент уже не просто протестует — он орет: «Шизофрения надо полагать! Или что похуже.»
Пытаюсь сообразить: если это сон — слишком реалистично. Если реальность — то какая-то неправильная, так не бывает. Если воспоминание — чего я тогда чувствую запах старого мыла, слышу радио за стенкой и ощущаю, как босые ноги мёрзнут на холодном кафеле? Стою, держусь за раковину, смотрю на молодого себя в зеркале и понимаю: обратный отсчёт моей нормальности уже пошёл.
И тут меня накрывает: это не сон. Совсем не сон, а самая настоящая реальность. Я ловлю себя на мысли: а куда делся тот самый «я» — пятидесятишестилетний?
Вылетаю из ванны — и через пару скачков уже на кухне. Квартира маленькая, «двушка»: одна нога ещё в ванной, другая уже у холодильника. Над столом — отрывной календарик. Не смартфон, а честный бумажный прямоугольник. Смотрю: «Пятница, 16 августа». 1991 год. ««Пабам»», —мысленно говорю и с чувством отрываю листок. Под ним — «Суббота, 17 августа». Выходной. Уже легче. Впрочем, через пару дней закрутит так, что мало не покажется.
Из радиоприёмника на подоконнике булькает голос диктора.
— В проекте Основных направлений в конкретных заданиях и цифрах материализуется программная установка партии на ускорение социально-экономического развития страны до 2000 года, достижение качественно нового состояния советского общества, глубокое преобразование его производительных сил, совершенствование производственных отношений — и ещё всякое бла бла бла. Голос уверенный, спокойный, будто он не о перестройке, а на курорте прогноз погоды зачитывает. Несёт свою обычную ахинею про успехи и светлое будущее. А в воздухе уже пахнет кровью, дерьмом и дымом пожарищ. И огромными потерями для тех, кто ещё считает себя советскими людьми.
Август девяносто первого. Я живу в родительской квартире один — самостоятельный, взрослый и целеустремлённый человек, если не считать розовых фантазий о будущем. Мама умерла в прошлом году — жертва не только болезни, но и советской хирургии, которая иногда лечила, а иногда… ну, как повезёт. Нам не повезло. Отец долго не задержался в статусе вдовца: через месяц перебрался к какой-то барышне, имя которой я не утруждал себя запомнить. Сестрёнка жила у тётки — матушкиной сестры. Логика простая: девочка маленькая, нужна опека, а мне сидеть с ней было некогда. Днём — работа в кооперативе, вечером тренировки в атлетическом клубе «Прометей». Идеальный баланс: днём со сварочным аппаратом «трахаюсь», а вечером — со штангой и гантелями до трясущихся ног.
Качалка помогла пережить смерть мамы. И сделала это лучше всякого психолога.