Роман Сенчин – Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме [Сборник] (страница 67)

Девушка во всех отношениях была поздней. Месячные начались только в 16 лет, а первый парень появился на предпоследнем курсе. Влад оказался таким же красным, с крупными веснушками и совсем непопулярным. Он ухаживал за ней из интереса или для опыта, и Поля послушно приходила на свидания к памятнику Раскрывшимся каштанам, где он стоял с учебником по банковскому и страховому делу; его нос был холодным и влажным. Их прозвали парочкой «рыжиков», только они так и не сблизились, хотя старательно играли в любовь и посетили все обязательные для влюбленных места. Гуляли в Мариинском парке между старыми липами, разбрызгивали воду из чугунного фонтана, ели в театре трюфеля и даже один раз поцеловались. Только это было лишним. Касание губ без особых чувств напоминало какое-то несложное физическое упражнение. А по ощущениям — словно губы случайно прикоснулись к шейному атласному платку. И чувства так и остались приятельскими.

Ее настроение всегда было полусонное, без взвинченных нервов даже перед самыми месячными. Она никуда не торопилась, не имела подруг и вела вялый образ жизни.

— Поль, я не знаю, как тебя растормошить. Может, тебе работу сменить, ездить в метро и хоть там знакомиться с молодыми людьми? У меня в твое время были танцы, турпоходы и кино. А что есть у тебя, кроме прогнозирования финансовых показателей?

Девушка пожимала плечами, и мама была вынуждена продолжать разговор с папой, не выпуская из рук какао и разрыхлитель для теста. Она считала, что магазинные сладости не могут сравниться с домашней выпечкой, и пекла торты, рулеты и печенья как минимум три раза в неделю.

— Отстань от нее. Почему ты считаешь, что все девушки должны быть болтливыми? Кому-то нравятся именно такие, как наша Полька. И потом, молчанье — щит от многих бед, а болтовня всегда во вред. Язык у человека мал, а сколько жизней он сломал!

Папа посмотрел на растерявшуюся маму и подытожил:

— Омар Хайям!

— Ты меня совсем не слышишь! Я не болтливости от нее хочу. Я хочу обычного, человеческого умения общаться. А она сидит среди придуманных собеседников то со своими войлочными зайцами, то в компьютерных программах, то в диалогах книжных героев.

Поля в таких случаях выбегала из своей комнаты, хлопала скрипучей дверью, долго дышала, напоминая бегуна-марафонца, и оправдывалась:

— Мам, не всегда тот, кто много говорит, может хоть что-то сказать.

Мама огорченно махала кухонным полотенцем, повторяла любимую фразу, что никто ее в этом доме не понимает, и продолжала ссыпать сахар в мерный стакан.

Только Поле нравилась ее жизнь. В ней можно было перечитывать «Дженни Герхардт» и «Казус Кукоцкого», сидя на подоконнике с сочным яблоком в руке, а когда затекала спина, тянуться шеей и лопатками, вязать джемпер с толстыми «зимними» косами, плавить шоколад на водяной бане и макать в него только что испеченное песочное печенье.

Поэтому повторяла одно и то же:

— Мам, я свободно могу прожить без лишних разговоров. Ведь это просто метание друг в друга слов, фраз и словосочетаний… Никто никого не слушает и никому не интересно, что у чужого мужа второй день пучит живот, а на даче украли весь урожай морозоустойчивых груш.

А потом появилось танго, и в беседах начисто отпала необходимость. И общаться Поля так и не научилась.

Она рассчитывалась в супермаркете, бросая в пакет картошку, сливочное масло и халву, и вместе с чеком ей вручили рекламный проспект школы танца. На нем было фото пары с прижатыми висками и натянутой кожей, как на африканском барабане джембе. Они не улыбались, не смотрели друг другу в глаза, только все равно была видна их напряженная дискуссия.

Целый вечер Поля читала все, что выдавал ей Google. И о поиске общей ноги, и о переплетении двух энергий, и о наркотической зависимости. Посмотрела «Эвиту» и «Запах женщины», «Обнаженное танго» и «Держи ритм», а потом с трудом купила балетные туфли, асимметричную юбку чуть ниже колен и несколько простых черных топов.

И сперва ничего не понимала… Тренер — лысый мужчина с плохой дикцией и редкими зубами, сквозь которые протяжно свистел воздух, подходил, разворачивал на себя ее плечи и говорил:

— Покажи мне свою боль. Вытяни правую ногу так, словно она запуталась во лжи. Так, словно только что ты застала любимого с другой и ползешь на другой конец Земли, в кусты чертополоха зализывать раны. Прояви свою агрессию. Убей его… Или сыграй свое равнодушие, холодное, как нутро морозилки.

Поля слушала и понимала, что ничего подобного не сможет из себя достать. Ведь душа не обожжена и даже толком не прогрета. И нет на ней тех рубцов, по которым нужно идти, как по битому стеклу. И в голове крутился стих о девушке, оказавшейся в такой же ситуации:

Ей в глаза юпитеры сияют,

Режиссер, всесильный как король,

Вкрадчиво и долго объясняет роль:

— Ты пойми. Осенний вечер, лужи…

Муж ушел. Как станешь жить теперь?

А у нее ни милого, ни мужа.

Никаких печалей и потерь…

И девчонке хочется смеяться.

Ведь мечта исполнилась сниматься…

Поэтому Поля не слышала музыку, смотрела под ноги, путала шаги и огорчалась. А учитель, провожая до двери, ободряюще похлопывал по спине:

— Не стоит так волноваться, Поль. Танго умеет ждать. Пока у тебя только движения, а танец — замерший, словно несмышленый эмбрион. Он вроде как есть, но в нем еще не бьется сердце. Через это проходят почти все танцоры. Но лишь тот, кто встретил любовь, а потом ее потерял, может танцевать танго.

Курортный роман возник на ровном месте и поднял в душе то, что крепко и беспробудно спало. Вся их танцевальная группа в середине сентября направлялась в Коктебель на фестиваль «Бархатное танго». Они каждый год ждали этого события, готовились к нему и бурно обсуждали его везде: на паркете, в раздевалке и по дороге к трамваю № 7. Впервые с ними ехала и Поля.

— А помнишь, как в прошлом году Минька провела все вечера в номере, увлеченная своим официантом?

Поля смущенно отходила, тушуясь от пикантности разговора. Девочки тут же замечали ее конфузность и хватали за рукав спортивной кофты:

— Поль, ты что, у тебя никогда не было курортных романов?

Поля краснела так ярко, что ее лицо напоминало миску, полную томатного соуса.

— Подожди, подожди. Ты хочешь сказать, что вообще никогда?..

— Глупости какие…

И девушка слишком резко бросала танцевальные туфли в целлофановый пакет и наглухо застегивала свой плащ лягушачьего цвета.

Степь, выстриженная под машинку, с сиреневыми разливами чабреца, песочными сараями, почерневшими сливами и абрикосами, расползалась, как пряничная патока. Низкое остуженное небо шелковым платком висело над головой. Пахло клюквенной кислинкой высушенной травы и арбузным сахаром. Поля лежала на верхней полке в купе и смотрела, пока глаза не начинали слезиться от напряжения.

За окном проплывали недостроенные бараки и дома с синтетическими коврами вместо дверей. Акации с крупными семенниками, напоминающие камуфляжную ткань, маленькие станции с одинаковыми грядками подвязанных к палкам помидоров, ржавые мопеды и крученые панычи на заборах. И куда ни глянь — всюду прессованная земля, словно один сплошной протеиновый батончик, сваленные в кучу сухие ветки да аккуратно сложенные блоки ракушечника.

Люди шли к станции, не замечая пыль от щебня на ботинках. Строптивые козы жевали брюквенную ботву. Бабки в белых платочках продавали кишмиш, а рядом с ними в ведрах медленно доходили гладиолусы; брели хромые собаки в сторону соленой воды.

Они приехали в полдень, шумно заселились, пообедали пловом с бараниной и побежали осматривать танцевальный ресторан. В нем уже раздвигали столы и стулья, развешивали ленты, а повар кряхтел над новым, практически аргентинским меню.

Бар с открытой деревянной верандой, за которым росли кипарисы, находился у самого моря. Чуть левее — палатки с нанизанным красным луком, напоминающим виноградную чурчхелу, кусками миндального мыла и крымскими чаями в пакетах. Дальше — невысокие горы, словно воспаленные подростковые прыщи, толстая галька и море, вобравшее в себя ароматы дынь и поздних осенних роз.

Поля жутко волновалась и не находила себе места. Тангеро[23] из разных стран, пахнущие привораживающими духами, заходили группками и рассаживались. Мужчины — отдельно, женщины — отдельно. Ведущий в гладких черных брюках пошел с носка и поприветствовал всех в микрофон. Они аплодировали, пили лимонную воду и незаметно оглядывались по сторонам. Все опасались остаться неприглашенными. А потом зазвучал бандонеон[24] и началась магия. Пары выходили на площадку, вели свой молчаливый диалог и так же немо расходились, роняя скупое «спасибо». Они не интересовались именами, возрастом друг друга и местом жительства, так как это было абсолютно неважно. Главное — язык тела, жесты и толчки сбившегося дыхания.

Николай работал барменом уже много лет и охотно наблюдал за танцующими. Любовался танго, имеющим давние традиции, ламбадой и даже безвкусно исполненным диско. На вид ему было около сорока. Чистое лицо с правильными чертами, рубашка из мятой ткани и узкие серые брюки. Он никогда не демонстрировал своей усталости и, хотя наматывал за ночь до двадцати километров, всегда оставался добродушным и сдержанным.

В этот раз пары так же шли против часовой стрелки, а если случайно и соприкасались, мужчина обязательно поднимал руку в знак извинения. Затем делали два медленных движения вперед и поворачивали друг к другу лица. Полю он заприметил в первый же вечер благодаря ее щенячьим глазам, ярким волосам и ученической старательности. А еще от нее исходил комфортный внутренний покой, словно их общий покой имел одну и ту же закваску. И Николай с интересом следил за ее напряженной шеей, за обтянутой капроном ногой и за тем, как она старательно рисует украшения, двигая бутылочными икрами. Они добавляли танцу шарма, как платью — немного кружевных оборок, и совсем немного — ребячества. А она, чувствуя его внимательный взгляд, еще больше пылала от смущения.