Роман Сенчин – Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме [Сборник] (страница 68)

На следующий день, ближе к обеду, Поля выползла на пляж и села на лавочку, закутавшись в отельное одеяло. Люди в пледах и шерстяных шалях шли, словно фантомы. Останавливались у бочек с вином, покупали полные стаканы муската и дышали пересоленным морем, которое, как огромное жирное тело, шевелилось и переворачивалось. Узкая, заставленная тандырами, мангалами и фонарными шарами набережная опоясывала бухту широким махровым поясом. Она была полупустой, с замызганными, давно не стиранными палатками и барабанами в виде перевернутых белых ведер из-под сельди «иваси». Старое солнце, как теплая тыквенная каша, большими горстями падало на скамейки и крыши сувенирных лавок. Было прохладно и в то же время очень горячо.

Поля бросила в рот комок горького шоколада и перебралась к морю. Соорудила из шарфа что-то наподобие чалмы, подтянула к подбородку колени и стала смотреть на вершину потухшего вулкана Кара-Даг и лысые макушки костлявых гор, блестящие, как от подсолнечного масла.

— Не помешаю?

Она высунула голову, словно улитка из раковины, и пригладила волосы.

— Я вам кофе принес. Вы сидите уже несколько часов и, наверное, закоченели.

Перед ней стоял тот самый бармен из ресторана, и девушка ощутила свою кровь, булькающую, как магма. Он присел рядом и поставил на гальку большую чашку кофе с молоком, в которой еще колыхалась кремовая пенка, а Поля уставилась на его потертые носки туфель и полоску кожи, слегка покусанную комарами.

— Я вчера смотрел, как вы танцуете. Мне очень понравилось. Видно, что не профессионал, но достаточно искренне…

Поля засуетилась, опять поправила волосы и фальшиво рассмеялась. Николай был очень взрослым, и ей льстило его внимание. Даже кольнула мысль, что он именно тот человек, для которого она хранила себя и не разменивалась на случайные встречи. Поэтому поспешила объяснить:

— Я танцую, чтобы не разговаривать. У меня проблемы с общением. Мама называет меня нелюдимкой и отшельницей, так как я не умею контактировать с людьми. Для меня это столь утомительно, словно я занимаюсь физическим трудом.

Николай улыбнулся, повертел камень, как монету, и бросил в воду.

— Вы знаете, я тоже. Хотя говорят, что бармены самый коммуникабельный народ, но… На самом деле я люблю уединение и стылую тишину. Просто так сложилось. Маленький курортный поселок, нет образования. Семейные обстоятельства, вынуждающие работать по ночам.

Поля выползла из-под одеяла и взяла чашку. Отпила, но не могла придумать, о чем говорить дальше. Николай тоже молчал и смотрел на тонкую нитку горизонта.

— Вкусно?

— Очень.

— В следующий раз я приготовлю тебе кофе-бонбон.

Поля покраснела. Веснушки стали похожими на свежие ранки.

— Ты давно танцуешь?

Поля на секунду застыла, разглядывая свои пляжные шлепанцы. Отметила его доверительное «ты». Проводила глазами деревянный экскурсионный корабль с разноцветными женскими платками и осторожно начала:

— Я занимаюсь с прошлого года. Сначала у меня не было партнера, и я танцевала с девочкой…

А потом осмелела и рассказала об этикете милонги[25], снятых под столом туфлях, что означает «я не танцую», о классическом черном и мужских набриолиненных волосах. Робко на него взглянула и скороговоркой добавила о прогулочном шаге, шаге влево и объятиях.

Николай слушал, не шевелясь. Он положил голову на колени и, кажется, дремал под Полин сбивчивый рассказ, болтовню чаек и бодрый пароходный гудок. А потом очнулся, посмотрел на часы и оправил выбившуюся рубашку:

— Извини. Пора. Встретимся в ресторане.

Милонга каждый раз заканчивалась под утро, когда море становилось рыжим, рождая свое очередное солнце. Николай без лишних слов ставил перед ней чашку горячего чая, клал несколько желейных конфет и тактично молчал. Поля, сидя у барной стойки, рассматривала его ловкие руки, запотевший шейкер и затылок с темным пятном. А он в это время возвращал на место бутылки с аперитивом и устало с ней переговаривался:

— Ты уже спишь на ходу. Беги в отель.

Поля зевала сквозь стиснутые губы и качала головой:

— Нет, я еще посижу.

И они болтали об уходящем курортном сезоне, популярных коктейлях и зимних крымских месяцах, когда ничего не остается: ни людей, ни музыки, ни даже крупных мясистых медуз. А потом, когда все было убрано и сделан кассовый отчет, Поля уходила в его пиджаке или шерстяном прокуренном свитере, чтобы в номере отогреться под душем и лечь в постель, бережно обняв его одежду.

Однажды в перерыве между танцами они спустились на пляж. Остывшая вода пыжилась, надувала волны, словно мыльные пузыри, и хлопала пузом по пирсу. Совсем близко висела луна, напоминающая блюдо для торта; потом она покатилась в сторону синей горы.

— Ты давно здесь живешь?

— Всю жизнь.

— А когда последний раз купался?

Николай вдруг задумался. И думал так долго, что Поля успела рассмотреть связанные веревкой буйки, выныривающие из моря, как огромные анаконды.

— Несколько лет назад.

— Но почему, ведь море рядом?

— А разве море — это все?

Поля спрятала руки за спину и вытянула из топа блестящую нитку. Николай закурил. Разговор повис в воздухе. А потом вдруг лопатки вжались в камни, и стало нечем дышать. И стало некомфортно в собственном теле, словно его надували изнутри. Губы Николая оказались не просто близко. Они были везде: на ягодицах, около пупка и в глубине бедер. Поля вздрагивала от резкой боли и обнимала его изо всех сил. А в это время вечерние горы и телеграфные столбы с толстыми проводами, как домашняя лапша, теряли свои очертания.

Незаметно подошли к концу пять фестивальных дней. Финальное танго иссякло, и потные, уставшие, но очень довольные танцоры разошлись собирать чемоданы. Ночью шел дождь, вернее, сыпался влажной пылью, тандыры еще не были растоплены, и не пахло горелыми газетами. Николай с Полей стояли у истерзанной ветром воды и молчали. Он обнимал ее за плечи и покачивался из стороны в сторону. Покрывал волосы легкими, словно отцовскими поцелуями, удерживал сползающий жакет и закрывал от ветра. А Поля ждала признания, объяснения, адреса, оставленного на салфетке.

— Пойдем, пообедаем.

Она неловко спрятала обиженные глаза и стала смотреть под ноги, беспорядочно передвигая носком конфетный фантик. Как можно думать о еде, когда осталось ровно два часа? Николай повторил:

— Повар только что приготовила, а я с вчерашнего дня ничего не ел.

Они зашли во влажное, только после уборки кафе и сели у двери. На столе стояла тарелка с кубиками сухарей и баночки со специями. Пол при дневном свете выглядел ущербно, словно проеденное молью старое драповое пальто. Пахло пивом и чем-то прокисшим. Официантка в углу штопала чулок, пряча голую ногу. Им принесли куриный суп с оранжевыми полумесяцами моркови, и Николай, наклонившись, с аппетитом принялся за еду. Зачерпывал ложку за ложкой, щедро бросал сухари, механически досаливал и смотрел в экран телефона.

— Что ты делаешь?

— Просматриваю новости.

Поля отодвинула тарелку и уставилась в окно. Хлюпнула носом. Потом еще раз. Николай рассеянно посмотрел в ее сторону и ободряюще сказал:

— Ну что ты, Полька? Прорвемся.

А дома стало невыносимо. Поля потеряла все: привычный комфорт, точку опоры и нажитые ориентиры. Похудела и осунулась лицом. Постоянно думала о Николае и их недоговоренностях. Ей казалось, что что-то помешало им быть честными. Может, море, черное от сажи выжженных крымских трав? Или горы, гладкие, словно после депиляции? Мама, взбивая белки для бисквитного теста и уваривая сгущенку, боялась спросить, а потом не выдержала и уточнила:

— Поль, что с тобой происходит? Ты ничего не ешь. Я готовлю только твои любимые десерты.

Поля, отставив нетронутой тарелку, вышла из кухни.

Через неделю она не выдержала. Купила билеты в Коктебель и этим нарушила все правила милонги. Правила, в которых говорится, что приглашает только мужчина и только он ведет, нащупывая общую ногу.

Она остановилась в той же гостинице и, бросив клетчатый чемодан, побежала к морю, как и была, в дорожном платье с чуть примятым подолом. Перед ней открылась та же аллея со сливовыми пятнами на асфальте. То же море, прикрытое у берега пляжными навесами, словно детской обязательной панамкой. Татарские рестораны с аляповатыми коврами и белыми раздутыми чайниками на столах. Каждый уголок знаком: доктор, заманивающий на массаж, ломти пахлавы, осы и прогорклость масла, в котором жарились чебуреки. Вдруг увидела знакомый силуэт. Коренастую фигуру, светлые торчащие волосы и зауженные брюки. Это явно был Николай. Он шел по набережной и придерживал за локоть стройную женщину в красном крепдешиновом платье. Ее ноги в узких лодочках старались не попадать на стыки между брусчаткой. Ветер трепал темные волосы, а она смотрела на него и смеялась, запрокидывая голову. Николай ей что-то безостановочно говорил, перекрикивая шторм, поправлял воланы на платье и был совсем другим: живым, счастливым и динамичным.

Поля остановилась и стала шептать про себя: «Я невидимка. Я, как всегда, невидима», — но заклинание не сработало, и Николай, поравнявшись с ней, стушевался и замедлил шаг. А потом отвернул голову в сторону, словно и не было обещанного кофе-бонбон, сладкой кремовой луны и моря, напоминающего битый хрусталь.

Поля опомнилась только в номере. Слез не было. Только икота и шорохи сбрасывающей листья черемухи. Только сухое царапание вороньих лап, рассаживающихся головами в разные стороны к безветренному дню. А еще — четкий ритм настоящего, пахнущего потерями танго…