Роман Некрасов – Возвращенец (страница 9)
– Нам не о чем разговаривать, Артем. Уходи.
– О МИШЕ! – выдохнул я, и это прозвучало как крик. Как мольба. – Женя, ради всего святого, это касается Миши. Впусти. Пять минут.
Снова пауза. Замок щелкнул. Дверь открылась на сантиметр. Она не стала меня впускать. Просто убрала препятствие. Решение – за мной.
Я толкнул тяжелую дверь и вошел в подъезд.
***
Я толкнул дверь. Она со скрипом поддалась.
Женя стояла в середине прихожей, замершая, как статуя. В старых спортивных штанах и мешковатом свитере. Руки скрещены на груди. Не поза для разговора. Поза для обороны. Ее взгляд – острый, холодный, сканирующий – прошелся по мне с ног до головы, выискивая признаки беды, пьянства, бреда. Не найдя ничего явного, она лишь напряглась еще сильнее.
– Ну? – одно слово. Колючее, как шило.
Дверь закрылась за мной с глухим щелчком. Мы остались в тесном пространстве прихожей. Отсюда был виден кусочек гостиной – знакомый диван, книжные полки, игрушечный скейт Миши, прислоненный к стене. Уют. Мир. В который я сейчас принес с собой войну.
Язык прилип к небу. Все заготовленные фразы, вся ложь про «долги» и «небольшие проблемы» разом испарились, показавшись диким, оскорбительным непотребством перед ее прямым, испытующим взглядом.
– Женя… – голос мой сорвался, сел на фальцет. Я сглотнул комок в горле. – Мне нужно тебе кое-что показать.
Я потянулся к внутреннему карману куртки. Движение было резким, нервным. Она инстинктивно отшатнулась, глаза расширились на секунду – чистая животная реакция. Боится. Боится меня. От этой мысли стало муторно и горько.
Я вытащил не оружие. Фотографию. Ту самую. Уже помятую, со сгибом прямо по нашей с Мишей улыбке.
– Что это? – ее голос потерял ледяную твердость, в нем проскользнуло недоумение.
– Возьми. Посмотри, – я протянул ей снимок.
Она нехотя взяла его пальцами, будто боялась испачкаться. Взглянула. Нахмурилась. Узнала сына, узнала парк, узнала тот самый день.
– И что? Хвастаешься? Показываешь, как хорошо вам вместе? – в ее тоне снова зазвенела сталь. Горячая, обжигающая обида.
– Переверни, – тихо сказал я. Просто тихо.
Она бросила на меня короткий, полный непонимания взгляд и перевернула фотографию. Ее глаза пробежали по аккуратным, черным строчкам.
«Красивый мальчик. Береги его.»
Я видел, как меняется ее лицо. Не сразу. Сначала – просто непонимание. Мозг отказывался воспринимать. Потом – легкая складка между бровями. Недоумение. Что это? Шутка? Дурацкая, злая шутка? И наконец… наконец дошло. Медленно, как яд, растекающийся по крови. Ее взгляд медленно поднялся от фотографии ко мне. В нем уже не было обиды. Не было злости. Там был вопрос. Тихий, детский, ужасный вопрос.
– Артем… что это? – она прошептала.
Вот она. Точка невозврата. Пропасть. Край. Сейчас шагнуть – и полететь вниз.
– Это не долги, Женя, – я сказал это тихо, глядя в пол, потому что видеть ее лицо в этот момент было невыносимо. – Я… я врал. Все эти годы врал.
Я поднял на нее глаза. Вдохнул полной грудью. Это был мой последний чистый воздух в этом доме.
– Раньше… очень давно… я был не в долгах. Я был… курьером. Не с пиццей. Не с цветами. – Я пытался подобрать слова, но они выходили рваными, неуклюжими, обрубками. – Я возил… деньги. Информацию. Иногда – что-то еще. Для одних людей. Очень… очень опасных людей.
Она не двигалась. Стояла с фотографией в руке и смотрела на меня. Смотрела так, будто видела впервые. Будто я был инопланетянином, который только что снял человеческую маску.
– Это была работа. Деньги – большие, риски – тоже. А потом… потом я узнал слишком много. Увидел то, чего видеть не должен был. И я… – я замолчал, снова сглотнув горький комок в горле. – Я сбежал. Взял с собой… ну, то, что могло бы меня защитить. Компромат. И крупную сумму. Их деньги.
Я выдохнул. Сказал. Вывалил на нее этот ушат грязи, страха и предательства.
– Я думал, я смогу спрятаться. Начать все с чистого листа. Я сменил имя, город… Я старался ни к кому не привязываться. Чтобы никому не было из-за меня больно. А потом… потом я увидел Мишу. И…
– Хватит, – ее голос был беззвучным шепотом. Она отшатнулась от меня, как от прокаженного. Фотография выпала у нее из пальцев и плавно опустилась на пол, лицом вниз. – О, боже… О, БОЖЕ!
Она закрыла лицо руками. Не для того, чтобы плакать. Нет. Она закрылась от меня. От этого ужаса, который я на нее обрушил. Ее плечи затряслись.
– Все эти годы… все эти годы я думала… – она говорила в ладони, ее голос был глухим, прерывистым. – Долги… проблемы… А это… это…
Она резко опустила руки. Ее лицо было серым, искаженным таким леденящим душу ужасом, что мне стало физически плохо.
– Они нашли меня, Женя, – прошептал я. – Они здесь. И теперь… теперь они знают о Мише. Это не угроза мне. Это угроза ему. Чтобы я… чтобы я сделал то, что они хотят. Чтобы я вернул то, что взял. Или… – я не договорил. Договорить было нельзя.
Она молчала. Просто смотрела на меня. И в ее глазах не было ни капли того человека, которого я знал. Там была только пустота. Бездонная, ледяная пустота ужаса.
***
Тишина повисла между нами густая, тяжелая, как свинец. Ее взгляд – пустой, остекленевший – был страшнее любой истерики. В нем был просто… ужас. Чистый, бездонный, леденящий душу.
Она медленно, очень медленно подняла руку и указала на дверь. Палец ее дрожал.
– Вон.
Одно слово. Тихое, безжизненное, выдохнутое с такой ненавистью, что я почувствовал его физически – как пощечину.
– Женя, послушай… – я сделал шаг вперед, инстинктивный, отчаянный жест.
– НЕ ПОДХОДИ КО МНЕ! – ее крик сорвался внезапно, резко, как выстрел. Он разорвал тишину, ударил по стенам, отозвался эхом в маленькой прихожей. Она отпрянула назад, вжалась в стену, будто я был не человеком, а диким зверем, несущим смерть. – Не подходи. Не смей ко мне прикасаться.
– Я должен тебе объяснить…
– Ты все объяснил! – она кричала уже не на меня, а в меня, каждое слово – как пуля. – Ты все сказал! Ты принес эту… эту мерзость в мой дом! Ты подвел их к моему сыну! К МОЕМУ СЫНУ!
Ее глаза бешено метались по моему лицу, ища хоть каплю лжи, хоть намек на то, что это чудовищный розыгрыш. Не находили. Находили только подтверждение самого страшного кошмара.
– Я не знал… Я не думал, что они…
– МОЛЧАТЬ! – она буквально выплюнула это слово. – Замолчи. Я не хочу ничего слышать. Ни оправданий, ни твоих жалких историй. Все, что ты говоришь – это яд. Все, к чему ты прикасаешься – умирает. Ты… ты…
Она затряслась вся, мелкой, ознобной дрожью. Слов не было. Было только дыхание – частое, прерывистое, свистящее.
– Они могут быть опасны, – пытался я достучаться, уже понимая, что это бесполезно. Говорил быстро, торопливо, пока она не выгнала меня. – Нужно быть осторожной. Смотреть по сторонам. Не отпускать его одного…
Она засмеялась. Резкий, сухой, истеричный звук, от которого кровь стыла в жилах.
–
Это ударило больнее всего. Потому что это была правда.
– Женя… пожалуйста…
– Ты исчезнешь, – перебила она меня. Голос ее внезапно стал низким, тихим и страшным в своей абсолютной, неоспоримой твердости. – Сегодня. Сейчас. Ты уйдешь отсюда. И ты никогда – СЛЫШИШЬ МЕНЯ? – НИКОГДА не подойдешь к нему близко. Не позвонишь. Не напишешь. Не будешь следить. Ты сотрешь нас из своей жизни. Как будто нас не было.
– Но они…
– С НИМИ Я РАЗБЕРУСЬ САМА! – крикнула она, и в глазах у нее вспыхнула какая-то дикая, материнская ярость. – Лучше эти мрази, чем ты! Потому что они – явные. А ты… ты притворялся человеком. Ты заставил его… заставил его поверить тебе. Полюбить тебя.
Она снова указала на дверь. Рука теперь не дрожала.
– Вон. И если ты когда-нибудь появишься рядом с ним… если он из-за тебя получит хоть царапину… – она замолчала, собираясь с силами, и выдавила последнее, – …я сама тебя убью. Я найду способ. Я поклянусь в этом.
В ее словах не было ни капли пафоса. Только холодная, железная правда. Правда матери, защищающей своего детеныша.
Мир вокруг поплыл. Я понял, что это конец. Не спора. Не разговора. Всего. Я отрезал себя от них навсегда. Своими же руками. Своей правдой.
Я молча кивнул. Развернулся. Рука сама потянулась к дверной ручке – тяжелой, холодной.
– Артем.
Я обернулся. Она стояла все так же у стены, бледная, как смерть.
– Если он… если с ним что-то случится… – ее голос дрогнул, но она заставила себя говорить четко, – …это будет на твоей совести. До конца твоих дней. Помни это.