Роман Некрасов – Возвращенец (страница 8)

Тишина.

Такая оглушительная, что в ней зазвенело. Словно после взрыва.

Красивый мальчик.

Слова плыли перед глазами, расплывались, снова собирались в четкие, ледяные строчки.

Береги его.

Это не предупреждение. Это – приговор. И ему. И мне. Они не просто следили за мной. Они нашли мою слабость. Нашли самое светлое, что случилось со мной за все эти годы в аду. И ткнули меня в нее лицом, как в грязь.

Береги его. Как? Спрятать? Вывезти? Куда? От них? Смешно. Убежать? Он не побежит. Он не знает, от чего. Я ничего не могу ему сказать. Я могу только… уйти. Исчезнуть. Снова. Оставить его здесь одного, с его открытым взглядом и абсолютным непониманием того, что мир – это не скейт-парк и не смех под солнцем.

И они знают, что я это понимаю. В этом и был весь их утонченный, садистский замысел. Прислать не угрозу мне. Показать угрозу ему. И сделать меня своим союзником в этой пытке. Сделать меня тюремщиком его неведения. Или палачом его спокойствия.

Я сидел и смотрел на его улыбку на фотографии. И тут рвануло. Рвануло наружу все, что я копил долгие месяцы – весь ужас, вся ярость, вся беспомощность. Я затрясся. Комок подкатил к горлу, горький и жгучий.

С фотографии на меня смотрели два наивных идиота. Один – который думал, что прошлое можно обогнать на скорости. Другой – который верил, что впереди идет тот, кто знает путь.

А я сидел между ними, в своей тихой, ярко освещенной клетке, с одной-единственной мыслью, от которой стыла кровь:

Они тронули его. Они тронули Мишу.

***

Они тронули его.

Мысль была не звуком. Не словом. Она была физической болью. Острой, режущей, прямо под ребра. Той самой, от которой перехватывает дух и темнеет в глазах.

Я сжал фотографию так, что глянец затрещал по сгибам. Его улыбка исказилась, смялась в моем кулаке. Красивый мальчик. Да. Он красивый. Он светлый. Он живой. И он теперь – мишень. Из-за меня. Из-за того, что я позволил себе… что? Несколько часов покоя? Несколько часов быть человеком, а не затворником?

Береги его.

Горькая, едкая ирония этих слов жгла сильнее кислоты. Как?! КАК БЕРЕЧЬ? Запереть здесь, вместе с собой? Забаррикадировать дверь этим самым стулом? Выдать ему ствол и сказать: «Стреляй в каждого, кто постучит?» Он не из этого мира. Он из мира, где катаются на скейтах и смеются просто так.

Я поднялся. Ноги вели себя отдельно от тела – ватные, непослушные. Прошелся по комнате. От стены к стене. Три шага. Разворот. Три шага. Разворот. Зверь в клетке. Таким они и хотели меня видеть. Загнанным. Припертым к стенке.

Я остановился у окна, резко отдернул край шторы. Улица была пустынна. Ни черных внедорожников, ни подозрительных теней. Только скучный вечерний свет фонарей и редкие прохожие, спешащие по своим делам. Никто не смотрел на мое окно. Это было самое страшное. Невидимая угроза. Призрак, который уже здесь, уже внутри, уже прочитал мои мысли и посмеялся над ними.

Рука сама потянулась к телефону. Набрать ему. Услышать его голос. Глухой, немного хрипловатый, всегда готовый посмеяться. Сказать… что? «Привет, Миш. Со мной все в порядке, а ты, случайно, не заметил за собой хвост?» Он рассмеется. Он подумает, что это шутка. Плохая шутка.

Я швырнул телефон на диван. Он отскочил и упал на пол. Лежит. Молчит. Как и я.

Нет. Это не шутка. Это – объявление войны. Четкое, ясное, без всяких аллегорий. Они не стали ломать дверь. Не стали стрелять из проезжающей машины. Они ударили тоньше. Глубже. По самой уязвимой точке. Они показали, что знают ВСЕ. Знают про парк. Знают про него. Знают, что он для меня значит. И теперь это – рычаг. Крючок, на который меня поймали.

Игра началась не тогда, когда я вернулся. Она началась СЕЙЧАС. Первый ход был за ними. И он был гениален и прост, как все гениальное.

Страх медленно, как поднимающаяся вода в трюме, начал вытесняться другим чувством. Холодным, обжигающим, знакомым до оскомины. Яростью. Не истеричной, не бешеной. Тихой. Сосредоточенной. Стальной.

Они ошиблись. Всего на один шаг, но ошиблись.

Они думали, что я сломаюсь. Что побегу. Что спрячусь еще глубже, запру его где-нибудь, буду трястись за него и за себя. Они думали, что я испугаюсь.

Они не поняли, что тронули ЕДИНСТВЕННОЕ, что у меня осталось. Единственную ниточку, связывающую меня с тем миром, с жизнью. Они не просто вернули меня в прошлое. Они притащили прошлое в мое настоящее. В его настоящее.

Я подошел к стулу, тому самому, что забаррикадировал дверь. Посмотрел на него. Дурацкий, шаткий стул. Символ моей паранойи. Моей слабости.

Я взял его и отшвырнул в угол. Он с грохотом ударился о стену и замер в неестественной позе.

Нет. Больше нет.

Я поднял фотографию с пола, аккуратно разгладил ее на столешнице. Посмотрел на наши лица. На его улыбку. На свой смех. Они хотели, чтобы я боялся за него. Чтобы это меня парализовало.

А что, если… нет?

Что, если это их слабость? То, что они его не тронули? Они прислали угрозу. Предупреждение. Значит, он им пока нужен целым. Как крюк. Как рычаг. Значит, у меня есть время. Совсем чуть-чуть. Очень мало.

Но это – время. А не приговор.

Я больше не дичь. И не беглец.

Они объявили войну. Значит, будут и боевые действия.

Я посмотрел в темное окно, на свое отражение: бледное, искаженное. Но глаза… в них уже не было страха. Только холодная, обточенная, как лезвие, решимость.

Они хотели игры?

Что ж. Поехали.

Глава 5. Исповедь

Настырное, холодное осеннее солнце било в глаза, пробиваясь через щели в шторах и требуя действия. А я мог только сидеть. Сидеть и смотреть на фотографию, лежавшую на столе. Мы с Мишей. Улыбки. Солнце в парке. И эти слова на обороте.

«Красивый мальчик. Береги его.»

«Береги». Слово-призрак. Слово-ловушка. Как беречь? Молчать? Скрывать? Врать? Я пытался. Всю ночь пытался придумать другой путь. Любой другой. Найти врага, вычислить, ударить первым… Бред. Я один. А их – система. Тень. Их не возьмешь прицелом.

Одиночество. Оно давило на плечи, на грудь, физически не давало дышать. Я нес этот груз лет десять. Казалось, привык. Сросся с ним. А сейчас понял – нет. Просто раньше не с кем было его делить. Не за кого было бояться так, до тошноты, до тремора в пальцах.

Миша. Его лицо на фото было таким беззащитным. Таким… ничего не подозревающим. Он жил в своем мире, где проблемы – это сломанная дека или трюк, который не получается. Не смерть. Не похищение. Не черный внедорожник у подъезда.

Я больше не мог нести это один.

Мысль пришла не внезапно. Она вызревала всю эту долгую, бесконечную ночь. Росла из самого дна животного страха, пробивалась сквозь панику. Сначала это был шепот. Потом – навязчивая идея. Теперь – приговор.

Женя.

Только она. Больше некому. Она его мать. Она имеет право знать, какую чуму я навлек на своего же сына.

Да, она меня ненавидит. И будет ненавидеть еще сильнее. Презирать. Проклинать. Это будет плата. Справедливая плата за правду.

Я посмотрел на часы. Десять утра. Среда. Миша в школе. Он будет там до часу. Три часа. Целых три часа, чтобы разрушить все, во что она верила все эти годы. Чтобы разбить ее мир так же хладнокровно, как когда-то разбил свой.

Я поднялся с кресла. Тело ныло, словно после драки. Голова была тяжелой, мутной. Я побрел в ванную, плеснул ледяной воды в лицо. Из зеркала на меня смотрел незнакомец – с серой кожей, запавшими глазами, в которых плескалась какая-то отчаянная решимость. Я не стал бриться. Переоделся в чистое. Все равно что надевать парадный мундир перед расстрелом.

Ключи, телефон, та самая фотография… Я сунул ее во внутренний карман куртки, прямо у сердца. Как занозу. Как нож.

Выйти за дверь было труднее, чем вчера. Тогда был адреналин, животный ужас. Сейчас – холодная, трезвая необходимость. Шаг за шагом. Лестница. Подъезд. Я распахнул дверь, ожидая увидеть ту самую черную машину. Нет. Улица была пуста. Обычный серый день. Где-то далеко сигналила машина.

Я не стал вызывать такси. Пошел пешком. Ноги сами несли меня по знакомому маршруту. Мозг отключился. Мысли бились об одно: как начать? С каких слов? «Женя, привет. Извини, что отвлекаю. Знаешь, я немного преступник, и за мной охотятся очень плохие люди, а теперь они положили глаз на нашего сына»? Звучало как бред сумасшедшего.

Ее дом был в двух кварталах от моего. Та же серая панелька, такой же подъезд. Я стоял у парадной, пальцы замерли над кнопкой домофона. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и громко. Последний шанс сбежать, Артем. Развернись и уйди. Сохрани им хотя бы иллюзию. Нет. Иллюзии убивают. Правда – тоже. Но хотя бы дает шанс.

Я нажал кнопку. Длинный, противный гудок.

Молчание.

Я уже почти обрадовался. Ее нет. Судьба. Не судьба сегодня…

– Да? – голос из трубки. Ее голос. Сонный, настороженный. Она всегда поздно ложилась, работала допоздна.

– Женя… это я. Артем.

Тишина. Густая, тяжелая. Я представил, как она там, за дверью, замирает у переговорки, сжав трубку. Ее лицо. Наверное, сразу стало напряженным, закрытым.

– Тебе чего? – холодно. Очень холодно.

– Мне нужно поговорить. Срочно. Очень срочно. – Голос мой сорвался на хрип. Я сглотнул. – Пожалуйста.